— Выйди из номера, пойди по коридору направо, и выйдешь на балкон. Дверь балкона открыта. С балкона есть лестница вниз. Иди по ней, тебя будут ждать. — Мона Ли, не дыша, прошла через номер, открыла дверь в коридор, дошла до балкона на торце здания и спустилась вниз на шесть лестничных пролетов. Огляделась по сторонам. В этой части парка, окружавшего гостиницу, не было фонарей, свет шел только сбоку, от центрального входа. Кто-то крепко взял Мону Ли за руку и потащил за собой через стоянку машин, мимо трансформаторной будки, каких-то темных построек и вывел на слабо освещенную улочку, ведущую в Старый город. Здесь, на перекрестке, Мона Ли сделала попытку рассмотреть своего попутчика, но в этот самый момент двое мужчин, отделившихся от стены дома, подошли к ним. Тот, что повыше, выбросил руку вперед, отчего сопровождавший Мону отпустил ее и тихо охнул. Второй сделал движение ногой, и тот, кто обещал Моне Ли рассказать правду, вдруг повис в воздухе, поддерживаемый с двух сторон. Подъехала машина, неизвестного бросили в багажник, мужчины сели на заднее сидение, и машина уехала. Мона Ли стояла, не зная, что делать и куда бежать. Только она сделала шаг на дорогу, чтобы бежать к гостинице, как другая машина, до того стоявшая за выступом каменной стены, медленно поехала на Мону, и, когда та отпрыгнула на тротуар, открылась задняя дверца Волги, и Мону Ли буквально втянули в машину.
— Сиди тихо, будешь жива, — сказал кто-то, и Моне Ли связали руки и завязали глаза.
После визита к начальнику горотдела милиции Ташкента Псоу вернулся подавленный.
— Товарищ! Дорогой! — стучал пухлым кулаком начальник милиции, — как ты допустил, да? Как? Ты виноват, да! Ты видишь, кругом сколько людей, какие люди есть нехорошие, позор нашей советской республике! Я один разве могу? Я, поверишь, ночами не сплю, думаю, как быть, что делать, да? — Псоу сидел на стуле у длинного полированного стола и смотрел на портрет Феликса Дзержинского, странно неуместного в жарком Ташкенте. Начальник снял трубку телефона, потыкал в кнопки, проговорил что-то по-узбекски, опять постучал кулаком по столу, стал кричать в трубку, потом долго слушал, кивал головой и, наконец, трубку бросил. — Искать будем! Город на ноги поднимем! Иди, дорогой, не волнуйся. Все сделаем. Найдем. Девочка, да! Я сам отец, я тебя понимаю.
— Нужно подключать Москву, — неуверенно сказал Псоу.
— Зачем? Москву зачем? Э-э-э, обидеть хочешь? Что Москва оттуда видит? Это мы тут знаем, кто где, Москва зачем?
Собрались в номере Псоу. Молчали, курили. Боялись даже взглянуть в сторону Пал Палыча. Марченко сказала:
— Так, нюни не распускаем, это, во-первых. Москву на ноги поднимаем, это — во-вторых. Связи есть, и есть там, где надо.
— Лара, что в Ташкенте смогут московские менты, не смеши меня! — Эдик покосился на стоящий в номере телефонный аппарат.
— Эдик, а кто сказал — милиция? — Лара растянула губы в скобочку, — милиция нам не поможет.
— Контора? Лара? Ты в уме?
— Да, — спокойно ответила Марченко, — я соображаю лучше всех вас, мальчики. Только контора, как ты, милый, выразился.
Маленького, темного человечка, уже без кепчонки, в промокшем от пота пиджачке, в наручниках, легко внесли в самолет двое, в одинаковых серых костюмах и рубашках пыльного цвета. Один, белобрысый, был повыше, а тот, что с волосиками пожиже, мышиного цвета, был первому по плечо. Лица их были одинаково неразличимы. Аэродром был военный, но на самолете не было спецномеров. Загудели турбины, ЯК-40 поурчал, и выкатился на взлетную полосу.
Съемок не было, исчезновение Моны переживала вся группа, удивительную девочку любили, и сейчас тревога была настолько сильна, что никто ничего делать не мог. Коломийцев сидел в номере, уткнув голову в ладони, и слышал, как отстукивало сердце — нет-нет-нет-нет. Псоу сидел вместе с Марченко и Эдиком, придумывая все мыслимые и немыслимые объяснения исчезновению Моны Ли. Марченко, связавшаяся с Москвой, говорила из осторожности, с простой почты, и номер дала не рабочий, а домашний — того человека, от которого в Советском Союзе зависело даже больше, чем всё.
В номере Псоу зазвонил телефон. Вольдемар схватил трубку:
— Слушай меня, москвич. Можешь звонить милиция, КаГэБЭ, Брежнев звони, звони, куда хочешь — здесь от меня все зависит. Хочешь, чтобы девочка была жива?
— Да, — просипел Псоу, — да, верните нам Мону!
— Никто твою девочку ПОКА не тронет, а ты сделаешь то, что я скажу тебе. Я скажу, понял? — Акцент был такой сильный, что Псоу половину слов разбирал с трудом.
— Ваши условия? — Вольдемар, держа ухом трубку, дал понять жестами, что речь идет о Моне Ли.
— Завтра узнаешь. — Голос был жирный, как баранина, и очень довольный собой.
