Зашел в лифт, посмотрел на себя в зеркало: уставшее, посеревшее лицо, на висках седые волосы, под нижней губой уже определилась морщина, под носом не выбритый клок волос.
«Господи, красавец-то какой, испугаться можно. Да с такой мордой, в двенадцатом часу — самая пора приходить домой. Слава Богу, что по дороге никого знакомых не встретил, а то напугал бы».
Он открыл своим ключом дверь, но, несмотря на поздний час, Маша ждала его. Она улыбалась ему своей милой приветливой улыбкой.
— Добрый вечер, Лешенька. Сегодня отключили горячую воду, я нагрела в кастрюлях, чтобы обмыть твою заводскую грязь.
Он снял с себя верхнюю одежду и пошел в ванную комнату.
Ласковые руки жены намыливали его жесткие волосы душистым мылом. Он с давних пор привык мыть голову мылом. Маша не отговаривала его, хотя сама мылась шампунем.
— А ну, Леша, закрой глаза.
Теплая вода потекла по голове, по плечам, отдельные ручейки побежали к животу.
— Ниже, ниже голову, — слышал он Машин голос.
Господи, как это похоже на мамины слова, она делала точно так же и говорила также, когда отмывала его от дорожной пыли деревенской улицы.
— Дальше мойся сам, — сказала Маша, — а я разогрею тебе ужин.
Он пришел на кухню посвежевший. Мытье помогло справиться с грустными мыслями.
— А что девчонки? — спросил он.
— Не дождались тебя, Леша, уснули. — Она улыбнулась. — Завтра им очень рано вставать, едут со школой на соревнования по спортивному ориентированию.
— Слушай, Маша, хотел тебя спросить, ведь Анюте уже шестнадцать, она влюблена в кого-нибудь?
— Не говорит. И я не лезу с расспросами. Придет время, сама скажет.
Он повернул ее лицом к себе. Они смотрели друг другу в глаза. Такие похожие глаза, потому что любящие. Она взяла его за руку, погладила ее, прикоснулась к щеке губами, он попытался ее обнять, но Маша выскользнула из его объятий.
— Подожди, родной.
— А ты помнишь, Машенька, как я тебе в шестнадцать лет в любви признался?
— Разве такое забудешь? — Она улыбалась, глядя на него. — Темная, претемная улица в холодный декабрьский вечер, замерзшие пальцы рук, заледеневшее лицо, а рядом мальчишка, шепчет слова про любовь.
— Все, давай-ка садись ужинать, а я с тобой посижу. Я сегодня с работы шла, и не знаю уж почему, заглянула в театральные кассы. И представляешь, — она замолчала, он тоже поднял голову, взглянув на нее, — купила билеты. Ты не поверишь, в какой театр и на какой спектакль!
Он смотрел на ее сияющие глаза, и любовался ею, ему нравилась живость ее и радостная улыбка, как много лет назад. Его любимая Машенька наполняла собой все вокруг, ее простое домашнее платье, обыкновенная прическа, казались ему прекрасными, а нежный, негромкий голос поднимал настроение, тихий, заливистый смех притягивал к ней, словно магнитом. Родив двух детей, прожив в браке два десятка лет, она сохранила красоту и обаяние двадцатилетней девушки. Тягостные мысли, которые еще час назад одолевали Алексея Петровича, улетучивались, оставалась только эта кухня, сидящая напротив жена, его вечная любовь, и спящие в комнате девочки. И он подумал: у меня крепкая семья, дочери скоро станут невестами, почему я должен позволять оскорблять себя. Разве ради жены и дочерей я не должен себя уважать? Я не мальчик, и специалист я хороший. Что будет, то будет. Выгонят с работы, новую найду.
— Ну, догадайся же, в какой театр я взяла билеты! — Он, для приличия нахмурив брови, посмотрел на потолок, улыбнулся. — Ну, ты хоть попробуй!
— Ты знаешь, я очень хочу попасть в Большой Драматический, и неважно, на какой спектакль.
— Уже теплее, билеты в БДТ, а угадай спектакль.
— И угадывать не буду, я уже счастлив.
Он смотрел на нее и улыбался.
— Я купила билеты на спектакль «Дачники».
— Ого, как тебе это удалось?
— Сама не знаю. Может, кто-то резервировал и в последний момент отказался, а я увидела билеты в БДТ, и сразу купила, а потом уже разглядывала, какая пьеса. В ней играют Стржельчик, Борисов, Демич, Басилашвили, Малеванная.
— Здорово, увидеть таких артистов! Какая же ты прелесть, Машенька.
— И время самое для тебя удачное: воскресенье вечером.
Алексей прижался к ней, она не противилась, не отталкивала, подняв руки, гладила его лицо, волосы на висках, от нее исходил родной запах: чистого тела с примесью духов, ее духов, которые он так любил. Он стал ее целовать, а она, приложив палец к его губам, вдруг спросила:
— У тебя был тяжелый день?
Он улыбнулся.
— От тебя ничего невозможно скрыть.
— За столько лет мне каждое движение твое знакомо. Могу по глазам определить, хорошо тебе или плохо.
— День, наверное, был такой же, как предыдущие, только добавился неприятный разговор с заместителем начальника главка, — ответил он жене. — Но рядом с тобой все тяжелое и плохое уходит.
Он поцеловал ее глаза, нос, щеки, прижался к ней. Ему было удивительно хорошо рядом с ней. За окном гасли одиночные огни, и темнота окутала дома, деревья, дороги. А у двух человек сердца стучали рядом, и светились счастьем глаза.
