– Да, милый, в тебе умер великий демократ. Народолюб и литератор. – Ренат снова бросил взгляд на руки собеседника, затем на гладкое лицо, которого, казалось, никогда не касалось насильственное и жестокое лезвие бритвы. Оглянулся на окно.
– Именно что умер, – голос рассказчика приобрел несколько женские и капризные интонации.
– А кто эту самую аристократию отбирать-то будет, пока она потом сама наследственно воспроизводиться не станет? – серьезно вопрошал Ренат.
– Я и буду. Ну, тебя еще, может, приглашу. Если, конечно, приглянешься мне. Это ответственное дело в чужие руки отдавать нельзя. А то будет, как сейчас, – всякое быдло наверху и козлы.
– Понятно. Тебе эти козлы быстро покажут, где твой аристократизм обитать должен. Около параши.
– Оно и обидно, – сокрушенно вздохнул все понимавший приятель. – Может, твой Александр Константинович, коли он уж такой проникновенный и посвященный, укажет крутой путь на небо? – процитировал:
– Господа, если к правде святой
Мир дорогу найти не умеет,
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой! —
– Не навеет. Умер. С балкона свалился.
– Пьяный?
– Да не пил он. Не пил!
– Скинули?
– Не скидывали его! Не скидывали! – завелся Ренат. – И не пил. И не скидывали.
– Ну, тогда ладно, – приятель встал и направился в туалет. Ренат отвернулся и стал всматриваться в темные окна, населенные прохладной нешевелящейся отраженной жизнью. В детстве ему чудилось, что его собственные отражения в зеркале не исчезают, а остаются там жить. И каждый раз появляется новый отдельный экземпляр, полностью (до самых глупых подробностей, вроде маленького шрама над правой бровью) повторяя не только его, но и своих предшественников. Сколько их могло там скопиться с этими самыми крохотными шрамами? Ренат боялся даже подходить к зеркалам и всякого рода отражающим поверхностям, опасаясь, что количество его порождений в том мире превысит некую критическую массу и хлынет сюда, облепив со всех сторон, прижавшись к нему, наподобие прохладных вурдалаков выпивая всю энергию и силу. А повыпив, выбросят как ненужную плоскую шкурку. И пойдут гулять по миру или иным мирам с другими именами, но как бы от его имени.
– Слушай, так это был Малинин или нет? – произнес прямо за спиной сидящего Рената возвратившийся приятель.
– Малинин, – обернувшись к нему, подтвердил Ренат и, встав, подошел к окну. Почти носом уперся в прохладное стекло. Его учащенное дыхание тут же образовало большое матовое пятно на прохладной стеклянной поверхности, сквозь которое уж ничего нельзя было просмотреть. Он и не стрался высмотреть что-либо. Постояв, направился по периметру помещения, обогнул столик и сел в свое кресло. Вынул сигарету и закурил, выпуская дым прямо в направлении своего собеседника. В этом было что-то вызывающее. Приятель с легкой гримасой откинулся назад, маленькой ручкой отгоняя от себя легкое облако сигаретного дыма, повисшее над столом и прозрачной кисейной завесой разделявшее приятелей.
– Александр, Александр! – вскинулся в тамбуре какой-то субъект по соседству сбоку. За грохотом встряхиваемой на стыках скрежещущей железом электрички трудно было разбирать слова. Собеседник придвинулся к Ренату вплотную, прижавшись сухим, перенапряженным, мелко подрагивающим телом, и почти кричал на ухо:
– Говорят, Александр Константинович прямо перед смертью все повторял твое имя.
– Александр! Александр! – вот тут и всунулся полупьяный субъект. Знакомый Рената напрягся. Все мясо его сухонькой плоти прилипло к костяку, выдаваясь наружу только мелкими жесткими желваками, наростами и сгустками. Этот процесс сжатия выделил ощутимую дополнительную энергию, добавив жара его и так перегретому телу. Прижатый, притиснутый к нему толпой в тамбуре Ренат ощутил мгновенный, катастрофический скачок почти обжигающей температуры. Ренат попытался отодвинуться – но куда отодвинешься! Куда денешься в этой постоянно обступающей, облегающей, облепляющей тебя со всех сторон жизни коммунальной массы? Бывает, только выйдешь из дома, а за тобой уже пристроился ряд таких же, норовящих попасть с тобой в ногу. Осмотришься – а ты и сам уже давно третий в середине десятой шеренги двадцать первого отряда пятидесятого подразделения одиннадцатой колонны. А тут тамбур – и вовсе не пошевелишься. А что тебе шевелиться? Терпи. Сам влез. Никто насильно не запихивал.
