Ренат даже вздрогнул от неожиданности:
– Я? По-моему, вы так все понятно объяснили.
– Да? Тебе кажется? – Ренат не понял, была ли в вопросе ирония.
Шумной толпой ввалились в холл гостиницы.
– Эй, тихо там, – строго одернула их пожилая грузная женщина за конторкой. – Расшумелись тут.
Ребята попытались затеять с ней шутливый панибратский разговор, что, мол, счастливые часов не замечают, что в Москве другое время, и т. п. Она не приняла предложенный тон и оставалась официально строга.
– В милицию позвоню, – неожиданно завершила она. – Тоже, из Москвы приехали, – в голосе прозвучала нескрываемая неприязнь ко всякого рода столичности.
Александр Константинович во все время перепалки хранил молчание, находясь в отдалении, склонив голову набок и с неким странным насмешливым выражением оглядывая участников.
Да и то сказать – поэты! Люди неожиданных сильных страстей и переживаний. Ну и соответственно порой очень уж неадекватного поведения. Известно, как один такой в припадке нежности ко всем живущим на земле тварям выпустил в дорогостоящий бассейн престижного московского ресторана шпроты из масляной банки и плавал рядом с ними, пытаясь накормить прямо изо рта, попутно неся им провозвестие о скоро ожидаемом конце света. Но то был поэт знаменитый, многочисленный лауреат. Не чета нашим. Ему многое прощалось. И это простилось. Даром что стоял тогда никому ничего не прощающий суровый и требовательный советский строй, исполненный уважения к деятелям культуры и носителям духовной истины. Наши друзья были хоть и шумливые, но еще не достигшие такой степени просветления и вседозволенности. Да и время было уже совсем, совсем другое.
Александр Константинович, положив руку на плечо Рената, с улыбкой поглядел на него. Никак не решив дела с начальственной женщиной, поутихнув, все отправились выпивать в комнату одного из них. Александр Константинович легко отклонил предложение присоединиться.
– Небось не начитались? – Он оглядел их. Они улыбались. – И гитару, видимо, прихватили.
– Есть гитара, – подтвердил простоватый компанейский гитарист Иван.
– Понятно. Значит, для начала про затопить баньку по-черному? А? Потом про коней привередливых? Потом про кроликов, в смысле карликов.
Александр Константинович безразличным голосом стал перечислять нехитрый известный репертуар интеллигентных туристических скитальцев и кухонных поседельцев тех лет. Про шизофреников и веники. По Ваньку Морозова. Про Петьку Королева и про муравья. Про волков и про строгий выговор с занесением. Бывали, бывали тогда такие выговоры, буквально корежившие всю судьбу невинно или заслуженно их получавших. Степень даже и случавшихся провинностей нисколько не соответствовала жестокости социального и политического остракизма. Жестокие, жестокие были времена. И это нашло достойное отражение в социально-критической бардовской классике тех лет. Все это знали.
Так что много чего можно петь и играть тихими добрыми вечерами в дружеской компании за потрескивающим костерком или за столом, уставленным всевозможными яствами, а вернее, бутылками. В этом смысле и в этой области возможности, прямо скажем, безграничные. И мы благоволим им:
– Вы правы в ваших достойных привязанностях. Желаем вам и вам подобным подобных же и даже лучших привязанностей и друзей!
– А вы не присоединитесь?
– Потом, потом. Попозже. Дела. Да и напелись мы всего подобного в свое время. – И уходим.
– Пройдемся? – обернулся к Ренату Александр Константинович. Тот молча кивнул. – Подожди, я схожу в номер, курточку накину, а то посвежело.
Было легкое ясное лето. Конец июля. В маленьком зеленом, легко обдуваемом свежими ветерками провинциальном городке это чувствовалось как странное время отпущенности и беззаботности. Добавочное, непонятно откуда взявшееся, не включенное в обычный поток жизненных обязательств и забот. Особенно для приезжих из крупных и вечно озабоченных мегаполисных образований. Будто бродил по округе некий дух обаятельной расслабленности, нашептывавший на ухо:
– Куда спешить? Там, в больших городах, безумие и нечеловеческая суета, бросающая к ногам неокупаемых забот, тревог, инфарктов и безумия, – и все соглашались. Ну, не все, но многие, временно впадая в некую прострацию:
– Может, и вправду бросить все, остаться здесь до конца своих уже недолгих дней?
– Оставайся, оставайся, – шепчет низкий женоподобный голос. Даже два, два женских нежных голоса. – Здесь у нас в районе девушки уж больно хороши, – и застенчиво хихикают, мелькая чем-то белым, полувоздушным меж высоких стволов местного шумнолиственного сада или парка.
– Да, да, остаться, остаться! – шепчет анестезированный приезжий. – И все позабыть. Все начать заново.
Но надзирающий беспокойный дух большого требовательного мегаполиса страстно и требовательно шепчет на ухо:
– Ты что, позабыл? Завтра у нас две бизнес-встречи и презентация. А послезавтра отлет в одну из значительных европейских стран.
