– Да. Мне больше не о чем беспокоиться. Надеюсь, я умру от чего-нибудь подобного. А если до меня доберется это существо… я даже думать об этом не хочу.
– Следи, чтобы пластинка играла, а я принесу что-нибудь поесть и попить. Кофе. Ты сможешь не уснуть в ближайшие полчаса-час?
– Смогу. Но ты вернешься?
– Вернусь.
Выйдя в коридор, я увидел, что громилы там уже не было. Я пошел по лестнице.
Когда я вернулся, Тути уже убрал блевотину и просматривал блокноты. Он сидел на полу, обложившись ими. Он был дюймах в шести от проигрывателя. Он время от времени протягивал руку и заводил пластинку по новой.
Как только я зашел в комнату, звучание пластинки окутало меня целиком, и я снова почувствовал тошноту. Я успел сходить в захудалую забегаловку в конце улицы после того, как сменил шину. Наверняка ее проколол кто-то из парней, которым я задал взбучку. Бьюсь об заклад, это был везучий сукин сын, упавший на пожарный выход.
Кроме пореза на шине, появилось несколько царапин со стороны пассажира и было выбито лобовое стекло. Я вернулся из кафе и припарковал то, что осталось от машины, за отелем, ближе к концу улицы. Теперь мой «шеви» выглядел так плохо, что вряд ли кто-нибудь захотел бы его угнать.
Я сел на один из открытых мешков на полу рядом с Тути.
– Оба гамбургера твои, – сказал я. – А кофе я взял нам обоим.
Я вытащил высокий бумажный стакан с кофе и дал ему. Второй достал для себя. Затем сел на кровать и сделал несколько глотков. В этом номере с таким запахом и такой музыкой ничто не казалось вкусным. Но Тути ел, как изголодавшийся волк. Он глотал бургеры и пил кофе очень быстро, даже толком не жуя.
Доев второй бургер, он снова завел пластинку и прислонился спиной к кровати.
– С кофе или без, не знаю, сколько смогу продержаться без сна.
– Тебе нужно следить, чтобы запись не останавливалась? – спросил я.
– Да.
– Ложись в кровать, поспи несколько часов. Я послежу за пластинкой. Когда отдохнешь, объяснишь мне, что происходит. Мы что-нибудь придумаем.
– Здесь нечего придумывать. Но буду рад, если дашь мне поспать.
Он заполз в кровать и тут же уснул.
Я завел пластинку.
Затем поднялся, развязал туфли Тути и снял их. Нравился он мне или нет, он был братом Алмы Мэй. Кроме того, я бы и врагу не пожелал встретиться с этой штукой из-за стены.
Я сел на пол, где до этого сидел Тути, и, продолжая гонять по кругу пластинку, попытался во всем разобраться. Под эту музыку это было не так просто сделать. Время от времени я поднимался и ходил по комнате, а потом снова садился на пол у проигрывателя, чтобы можно было до него дотянуться.
В интервалах я просматривал блокноты Тути. Они были исписаны нотами и такими же каракулями, какие были на стене. Было сложно сконцентрироваться под это ужасное звучание. Как будто воздух наполняли змеи и лезвия.
Было такое ощущение, что музыка давит на то, что находится за стеной. А что-то с другой стороны оттесняет ее.
Когда Тути проснулся, было уже темно – он проспал добрые десять часов. Я же был измотан слежением за пластинкой и самой этой музыкой. От просмотра блокнотов у меня болела голова, но я не узнал ничего нового с тех пор, как впервые в них заглянул.
Я вышел и купил еще кофе, принес его обратно, и мы с Тути сели на кровать. Пили кофе, он время от времени снова заводил пластинку.
Я спросил:
– Ты уверен, что не можешь просто уйти?
По некоторым причинам я избегал действительно важных вопросов. Например, что это за существо? Что, черт возьми, происходит? Наверное, я боялся услышать ответ.
– Ты видел эту штуку. Я могу уйти. Могу убежать. Но куда бы я ни пошел, оно меня найдет. Поэтому рано или поздно мне придется столкнуться с этим лицом к лицу. Иногда я играю то же самое на гитаре, давая пластинке отдохнуть. Больше всего я боюсь, что она износится.
Я показал на блокноты на полу.
– Что это?
– Мои ноты. Мои записи. Я приехал сюда, чтобы написать несколько песен.
– Это не стихи. Это ноты.
– Я знаю, – сказал он.
– У тебя нет музыкального образования. Ты просто играешь, и все.
– Благодаря пластинке я могу читать ноты, могу писать вещи, которые не понимаю, пока не услышу то, что написал. Все эти значки – это музыкальные ноты, а другие значки – это другие ноты. Ноты, которые я не мог сыграть до недавнего времени. Я даже не знал, что такие звуки вообще возможно воспроизвести. Но теперь у меня в голове столько звуков и значков, что я могу отдохнуть, только когда запишу их в блокнот. Я написал их на стене, решив, что значки и сами ноты смогут сдержать ту штуку, а я смогу убежать. Не сработало.
– Я все равно ничего не понимаю, – признался я.
