В это время откуда-то из-за книг вылетел и упал на пол лицом вверх портрет Ленина в деревянной рамке и под стеклом, очевидно, ранее Шубкиным спрятанный. Стекло, как ни странно, не разбилось. Владимир Ильич с красным бантом в петлице щурился из-под приложенной к козырьку кепки ладони, с доброй улыбкой смотрел на Шубкина и на всех нас, совершающих столь странные действия. Поп Редиска, увидев это лицо, сначала оторопел, растерялся, но тут же, придя в себя, простер к портрету руку с вытянутым указательным пальцем и закричал истерически:
—#Вот он, Антихрист, отвратительный, премерзкий и превонючий!#— Он ступил на портрет, стал топтать его с остервенением, плюясь и приговаривая:#— Сгинь, порождение тьмы и коварный ловец заблудших душ!
Батюшка был в кирзовых сапогах и, очевидно, с подковками. Стекло хрустело и лопалось под подошвами.
—#А ты что стоишь?#— рявкнул он Шубкину.#— Плюй на него, топчи его!
—#Я, батюшка, боюсь. Я же босой.
—#Не страшись!#— закричал батюшка.#— Раз ты уверовал, помни: ни один волос не упадет с твоей головы без воли Господа. Плюй на него, топчи его — и не будет нанесено тебе никакого вреда. Ну?
Шубкин, еще не укрепившись в вере своей, ступил босыми ногами на портрет с опаской и, подгибая пальцы, начал ходить по стеклу осторожно, но, видя, что оно в самом деле не режет его ступни, что безопасность его обеспечена Высшею силой, вошел в раж и стал, подпрыгивая, топтать дорогой совсем недавно образ и плеваться с еще большей яростью, чем Редиска. А тот бегал вокруг крещаемого и кричал поверженному дьяволу:
—#Удались отсюда, ничтожный и косоглазый, пойми тщету своей силы, даже и над свиньями не имеющей власти. Вспомни о Том, Кто послал тебя вселиться в свиное стадо и вместе с ним сбросил в пропасть. Заклинаю тебя спасительным страданием Иисуса Христа, Господа нашего, и страшным пришествием, ибо придет Он без промедленья судить всю землю, а тебя с твоим сопутствующим войском в геенне огненной казнит, во тьму наружную извергнет, ибо держава Христа, Бога нашего, с Отцом и Святым Духом ныне, присно и вовеки веков. Аминь.
С этими словами батюшка вздохнул, на секунду затих. Шубкин стоял рядом, усталый от проделанной работы, но невредимый. Лик Ленина под осколками стекла исказился и теперь в самом деле был похож на чертовскую образину.
—#Станьте опять в воду!#— устало сказал священник.
Шубкин повиновался.
—#Выйдите!
Шубкин вышел.
—#Станьте еще. Повторяйте за мной: «Верую в единственного Бога, Всемогущего Отца, Творца неба и земли, и всего, что видимо и невидимо, и в Иисуса Христа, единородного Сына Божия, истинным Богом рожденного, Отцу единосущного и Им создано все. Это он ради рода людского, нас спасая, сошел с небес, в человеке — от Святого Духа и Девы Марии воплотился и за нас был распят. Он страдал, погребен и воскрес, а ныне, взойдя на небеса, он у Отца по правую руку восседает и явится вновь с победой судить и живых, и умерших, и царство Его навеки. И в Святого Духа, Животворящего Господа от Отца исходящего — с Отцом и Сыном мы и ему поклоняемся, и Его, вещавшего устами пророков, славим.» Говорите за мной: «Верую в соборную апостольскую Церковь, святую и единственную, признаю одно лишь крещение, ради прощения грехов, воскресения умерших с надеждою ожидаю и жизни в веке грядущем. Аминь.»
Долго еще продолжался обряд и завершился тем, что священник надел на новокрещеного крест, обрядил его в сухую одежду, а Антонина вытерла пол, выжала, положила мокрые кальсоны на батарею и вынесла воду. После этого сели за стол отметить событие. Выпили водки, закусили жареной картошкой с котлетами. Еще выпили.
За столом батюшка меня спросил, не желаю ли и я все-таки креститься.
Я ответил уклончиво, мол, ладно, когда-нибудь.
—#Смотрите, голубчик,#— сказал новокрещеный,#— не успеете, плохо будет. Будут вас черти жарить на сковороде. Правда, батюшка?
—#Правда,#— подтвердил батюшка.
—#А я так не думаю,#— сказал я.#— Я, конечно, погряз в грехе, но это же чертям должно нравиться. Жарить они будут тех, кого ненавидят. Праведников.
Из того времени Аглая почти ничего не помнила. Крещенье Шубкина прошло мимо ее внимания, а вот от отъезда его у нее в памяти что-то осталось. Он постучался к ней с бутылкой какого-то иностранного напитка. Она удивилась:
—#Вы ко мне?
—#Да вот,#— сказал Шубкин,#— хочу проститься. Уезжаю.
Она подумала и, посторонившись, сказала на «ты», как раньше:
—#Зайди!
Провела его на кухню, усадила напротив себя. Он поставил бутылку на стол и сказал: это кальвадос, яблочная водка.
На закуску у нее была только картошка в мундире.
—#И куда?#— спросила она.#— В Америку?
—#В Израиль.
—#Да?#— удивилась она.#— А как же ты там будешь жить? Ведь там же арабы. Страшно, должно быть.
—#Вот уж чего от вас не ожидал, так это разговора о страхе,#— сказал Шубкин.#— Вы же партизанка и героиня.
—#А!#— махнула рукой Аглая.#— Была героиня. По дурости. Но я-то ведь за родину воевала. За родину и за Сталина…
—#Ну так и я за то же,#— пошутил Шубкин.#— За историческую родину и за Менахема Бегина.
