Да и у нее руки дрожали, и ключ тыкался мимо дырки. В дверь она входила так медленно, что Огородов не выдержал и даже отпихнул ее невежливо, рванулся в гостиную и, согнув колени, застыл перед статуей.
- Ну, здравствуй, - сказал он и растопырил руки, словно ожидал чего-то, что упадет ему сверху. Аглая опустила сумку к ногам и прислонилась к притолоке. Огородов приблизился к статуе, обнял ее и тихо заплакал.
Аглая не любила людей, которые плачут. А плачущих мужчин не любила тем более. И никогда не жалела. Презирала. Но на старости лет расслабилась, наверное, и поддалась чувству, не достойному большевика.
- Ну, чего зря слезы-то лить, - сказала она в своей грубоватой манере. - Жизнь нам всем дается на время. Даже он, - показала на статую, - уж какой человек, и то помер. А мы... Людей вон сколько на свете. Если мы помирать не будем, то сколько же нас наплодится? На земле места не хватит.
Огородов отошел к стене, рукавом вытер испарину и, глядя на статую, сказал:
- Да разве я о своей жизни плачу? Я свою жизнь полностью оправдал. У меня видение было. Что стоит мне до него дотронуться, и болезнь тут же отступит. Он непременно должен меня спас... - Огородов вдруг захрипел, закашлялся, задергался и схватился за грудь. Из угла рта пошла пузырями черная пена.
- Да ты что, что ты! - заволновалась и захлопотала возле него Аглая. Ты подожди. Здесь не помирай. Здесь не надо. Я сейчас доктора вызову.
Она сама была слаба, но дотолкала его до дивана. Он рухнул на него навзничь и замер с открытым ртом и выпученными глазами. Несколько секунд он лежал, запрокинувши голову, как будто даже без дыхания. Чем напугал Аглаю еще больше. К счастью, все обошлось. Гость очухался и даже настолько, что был приглашен на кухню и напоен чаем из кружки с надписью "ХХ лет РККА".
Аглая смотрела, как он, сложив губы трубочкой, дует в кружку и затем пьет чай без видимого желания.
- А чем вы сейчас занимаетесь? - поинтересовалась Аглая.
- Сейчас-то ничем. А так что ж... Вождей лепил. Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко... О вашем пьедестале все время думал. Нехорошо, что пустой стоит.
- Хорошо, - возразила Аглая. - Дождался хозяина. Не зря было сказано: "Будет еще на нашей улице праздник".
- Не зря, - согласился гость и снова зашелся в кашле, хватаясь за грудь.
- А у вас, извиняюсь, какая болезнь? - Аглая опять перешла на "вы". Что-нибудь вроде рака?
- Хуже, - сказал он, покашливая.
- Разве бывает хуже?
- Кажется, бывает. - Он странным образом улыбнулся и посмотрел ей прямо в лицо. - У меня СПИД. Вы слышали про такое?
- СПИД? - переспросила она растерянно. - Как это СПИД? СПИД - это же только у этих бывает... А-а, - догадалась, - так вы тоже этот?
- Да, я гомосексуалист, - с вызовом сказал Огородов. - И горжусь этим. Теперь весь цивилизованный мир признает, что в этом нет ничего зазорного. Тем более, что я художник. Творческая натура. Все художники такие.
- Как это все? - не поверила она. - Все художники друг друга в задницу, да? И Репин, и Шишкин, и Кукрыниксы?
- А про Чайковского вы знаете? - спросил он. - Все знают, что голубые самые талантливые люди. А другие - это бездари. Другие, тьфу! - он плюнул, правда, не на Аглаю, а в сторону, но она все равно всполошилась.
- Ты что! - закричала она. - Ты что это плюешься в чужом доме? Тем более, что заразный. Дай сюда! - Она вырвала у него чашку, расплескавши остатки чая, уже остывшего, и сказала слабым голосом, но решительно: - Уйди отсюда.
- А что такое? - не понял Огородов. - Через чашку СПИД не передается.
- Уйди, я тебе сказала. Мне на тебя смотреть противно. Гомик несчастный! Уйди. Вон отсюда!
Вытолкала его в прихожую, сунула ему в руки пальто и шапку, еле дотерпела, пока он оденется, и потом, когда он уже по темной лестнице, цепляясь за перила, спускался, крикнула:
- Пидарас проклятый! - И тут же услышала, как будто в ответ:
- Сердце красавицы склонно к измене...
Это был голос Жердыка.
Аглая перегнулась через перила, надеясь увидеть поющего, но на лестнице никого не было, а голос Жердыка шел вроде бы из подвала, где жил Ванька Жуков. Но тоже шел как-то странно. Жердык не пел песню целиком, а все время повторял, как на испорченной пластинке:
"Сердце красавицы склонно к измене... Сердце красавицы склонно к измене..." - и так без конца.
"Чушь какая-то", - подумала Аглая.
Но это была не чушь. Это Ванька Жуков гонял по кругу пленку с записью голоса Жердыка и подстраивал прибор, который будет реагировать только на этот голос, только на эту мелодию и только на эти слова: "Сердце красавицы склонно к измене...".
Глава 15
Как живет существо, превращенное из молодого, красивого, полного сил человека в обрубок, безобразный на вид и лишенный возможности даже обслуживать себя самого? Здоровым и благополучным людям этого не понять. У такого калеки другие чувства, иные радости, его миропонимание не совпадает с нашим, и жизнь ему не кажется слишком уж ценным даром.
