В конце концов я у него выпросил журнал до следующего утра, а продержал до обеда, потому что радостью открытия счел нужным поделиться с Адмиралом. Тот как раз партитурным чтением владел. Адмирал попросил меня погулять, и пока я ходил в магазин, на почту и в домоуправление, он уже все прочел. Повесть ему понравилась. "Неплохо", - сказал он, и это была очень высокая в его устах похвала. Для него "Анна Каренина", "Отцы и дети", "Братья Карамазовы", "Серапионовы братья" были написаны неплохо. Правда, существовала еще более высокая оценка - "недурно", но она относилась к "Войне и миру", "Мертвым душам", "Евгению Онегину", "Илиаде", "Божественной комедии", и это, кажется, все. Собственно говоря, у него было всего четыре оценки для того, что можно читать: "недурно", "неплохо", "ничего", "так себе" и - пятая, для того, что читать не стоит ни при какой погоде, - "ниже сапога". К пятой категории относилась вся советская литература, кроме "Тихого Дона", большая часть современной западной литературы и Габриэль Гарсия Маркес. Обычно я оценки Адмирала принимал с иронией, но тут мне было не до шуток. Глупым я его не считал, а в связи с органами тоже подозревать его не хотелось. Я стал с ним спорить, что повесть написана недурно. А он говорит - неплохо. А я говорю - недурно. А он - неплохо. А я говорю, а я с вашим мнением не согласен. А он говорит: вы не можете быть с моим мнением согласны или не согласны, потому что у вас никакого своего мнения нет. А что же у меня есть? У вас есть представление о том, что в соответствии с настроениями определенного круга людей в определенное время надо иметь о таком-то предмете такое-то мнение. И вы в вашем кругу, выработав представление, которое считаете своим мнением, устраиваете террор против несогласных. И если я говорю, что я думаю о предмете то-то и то-то, но не то, что, по вашему мнению и мнению вашего круга, я о нем должен думать, вы не можете даже себе представить, что это мое собственное честное мнение, вам легче вообразить, что я говорю это из каких-то комплексов или, еще хуже, с чужого голоса, кому-то в угоду или... - он посмотрел на меня пристально... или даже по чьему-то заданию. Вы ведь так думаете, правда?
Согласиться, что я Адмирала в самом деле в чем-то подозреваю, я, конечно же, не посмел и выслушал от него, что я и такие, как я, от главного Епэнэмэ отрешились, но в душе все равно остались епэнэмистами. И пытаемся каждый частный случай объяснить единственно правильно и научно, не допуская иных толкований.
Кажется, я Адмирала таким возбужденным еще не видел.
- Что ж, - сказал я ему, - я вижу, для вас вообще никто не авторитет.
- Совершенно верно, для меня никто не авторитет.
- Ну как же, - растерялся я. - Я не понимаю. Ведь должен быть кто-то, чьему мнению вы можете доверять.
- А я не понимаю, почему я должен кому-то доверять больше, чем самому себе. Что же касается вашего кумира, то, я вас уверяю, пройдет немного времени, вы к нему охладеете и найдете себе другого.
- Никогда в жизни, - сказал я.
Адмирал предложил пари, я его принял.
- Условия, - сказал Адмирал, - запишем на бумаге, а то вы потом отопретесь.
Я согласился и сочинил нечто вроде расписки, что я, имярек, утверждаю, что такой-то относится к числу величайших писателей всех времен и народов, это мое твердое мнение вряд ли будет когда-нибудь изменено.
Мне очень неприятно в этом признаваться, но прошло лет, может быть, пятнадцать или двадцать, я мимоходом зашел проведать Адмирала, к тому времени уже постаревшего, и застал его за чтением какой-то книги. Я спросил: "А что это вы читаете?" "Не читаю, а перечитываю", - ответил он и показал мне обложку. Я сказал: "Охота вам тратить время на всякую чепуху". Он взглянул на меня не без иронии: "А вы что, плохо относитесь к автору?" "Да я к нему никак не отношусь", - пожал я плечами. И тогда Адмирал - вот злопамятный человек! - попросил подвинуть к нему стоявшую на другом конце стола старинную рассохшуюся шкатулку, со злорадной усмешкой открыл ее, достал какую-то бумагу и протянул мне, спросив: "Вам знаком этот почерк?"
Кровь, как говорится, ударила мне в лицо. Я не мог себе представить, что память моя сыграет со мной такую злую шутку. Я совершенно забыл, что именно этого писателя искренне обожал и ставил в самый высокий ряд мировых классиков.
Пожалуй, это одно из самых для меня неприятных признаний, но, будучи человеком исключительно честным, я не могу его не сделать. Тем более что из этого я извлек некое умозаключение. Что, произведя живого человека в кумиры, мы только таким его признаем. А как только усомнились в его божественных качествах, то сразу свергаем его в пропасть, уже даже и действительных достоинств в нем не замечая.
Уходя от Адмирала в большом смущении, я ему сказал: ну да, конечно, я тогда в определенных обстоятельствах, может быть, преувеличил, стыжусь, но вы-то зачем сейчас это читаете?
- Ну, - сказал Адмирал с кроткой улыбкой, - я это читаю, потому что это написано местами очень даже неплохо.
Глава 8
