Его комната, как известно, находилась в полуподвале. Нижняя часть окна стояла в бетонном кармане ниже уровня тротуара приблизительно на полметра, а верхняя часть приблизительно на метр поднималась над уровнем. Прямо в окно летел поток воды, как из трубы большого диаметра. Бетонный карман немедленно наполнился, вода давила в стекло и опасно сочилась внутрь. Одна молния ударила прямо в карман, и вода немедленно закипела, но стекла не лопнули. Другая молния, очевидно, ударила в крышу, и ощущение было такое, что на дом упала большая бомба.
Трое друзей все еще сидели за столом. Глядя в сторону окна, Ванька опять вспомнил бой в Кандагаре, когда моджахеды из всех видов оружия крошили их батальон, застрявший в ущелье и практически беззащитный. Крыша тоже вспомнил афганский опыт и штурм дворца президента Амина.
Жердык ничего подобного вспомнить не мог и полез под стол.
— Ты чего? — прокричал ему Ванька, отогнувши клеенку.
— Я боюсь! — прокричал из-под стола Жердык.
— Все боятся, — сказал ему Крыша, — но зачем же лазить под стол? Вылезай!
Он схватил Жердыка за шкирку и стал тянуть наружу, а тот упирался, плакал и кричал:
— Ребята! Не надо! Оставьте меня здесь! Я боюсь. Вам не страшно, вы герои, а я боюсь!
— А ты не бойся. Это не страшно, — сказал Ванька, казалось, совершенно спокойно.
— Это тебе не страшно! — прокричал Жердык. — Потому что ты обрубок. Тебе жить незачем, а я еще полон сил.
Глядя на Ванькино лицо, трудно было понять, что оно выражает.
— Вылезай, Саня! — сказал он Жердыку почти ласково. — Успокойся. Ты что же, грозы не видел? Вылезай, потолкуем.
Как ни странно, эти слова подействовали на Жердыка, и он, оттолкнувши руку Крыши, вылез и отряхнулся смущенно.
— Ну вот, — сказал Ванька. — Вот и хорошо. Выпей еще и успокойся.
Жердык принял протянутый ему стакан и отхлебнул, стуча в стекло зубами и проливая водку на грудь.
— Ты знаешь, — сказал ему Ванька, — когда очень страшно, надо думать о чем-нибудь отвлекающем. Я, когда нас крошили в ущелье, почему-то старался вспомнить стихи, которые я где-то зачем-то читал и запомнил. — Ванька закрыл глаз и почти пропел:
— А мне, — сказал Крыша, — в таких случаях приходят на память маршевые песни. «Несокрушимая, — пропел он, — и легендарная…»
— «В боях познавшая радость побед…» — подхватил, ободряя себя, Жердык и посмотрел в окно.
Стихия проявляла признаки успокоения.
— Не надо это! — попросил Ванька. — Ты, — повернулся он к Жердыку, — лучше спой нам что-нибудь лирическое.
— А что? — спросил Жердык и вздрогнул от вновь сверкнувшей за окном молнии.
— Что хочешь. Например, свою любимую песенку Герцога.
Крыша посмотрел на Ваньку вопросительно.
— Да сейчас вроде не к месту, — засомневался Жердык.
— Ничего, — сказал Ванька. — Хорошая песня всегда к месту. Ну, давай.
— Ты думаешь? — сказал Жердык.
И согласившись, приложил руку к груди, открыл рот. Но в это время опять засверкали молнии: одна, другая, третья.
Жердык обхватил голову руками, присел и снова полез под стол. Новая молния опять попала в бетонный карман. На этот раз стекло лопнуло, кипящая вода хлынула внутрь. Клубы горячего пара закрыли все.
— Умираю! — закричал из-под стола Жердык.
— Тогда я вам спою, — сказал Ванька и потянулся к магнитофону.
Крыша немедленно сообразил, что это значит, но он Ваньки уже не видел.
— Стой! — закричал он и кинулся к Ваньке сквозь пар.
Он прыгнул, как ягуар. Вытянув руки вперед, летел он на перехват, похожий, может быть, на торпеду. И застигнут был случившимся прямо в полете.
Ванька нажал на клавишу, из микрофона вылился чистый тенор Жердыка:
— Сердце красавицы…
И тут полыхнуло не снаружи, а изнутри, и Крыша не упал на Ваньку, а, напротив, взмыл вверх и продолжил свой полет в бесконечность.
Незадолго до грозы Аглая Степановна Ревкина сидела за столом, пила чай с ванильными сухарями и поглядывала в окно. Там было тихо и ясно. Ничто не предвещало ничего.
Аглая вспоминала свою поездку в Москву, встречу с генералом Бурдалаковым, драку с милицией, скандал со скульптором Огородовым. Нахал! С такой болезнью явился прощаться. Вот и ей пришла пора расстаться со своим постояльцем. Три десятка лет прожили вместе…
— Вот, — сказала она, подойдя к нему с чашкой, — видишь, все-таки дождались. Завтра тебя поставят на старое место, и это уже все, никто тебя оттуда не сдвинет.
