Тонкие пальцы Суслина замерли над ящиком. Они дрожали. Суслин обернулся к Лере и сказал тихо:
— Может, вы, а?
И тут же поморщился, охваченный негодованием к собственной слабости, и рванул крышку.
Лере не было видно, что там, внутри. Она шагнула, чтобы заглянуть Суслину через плечо, но он уже запустил обе руки в ящик и, вытащив пригоршню черного пепла, с каким-то мрачным торжеством обернулся к ней.
— Ну вот, — сказал он, протягивая вперед руки и держа пепел бережно, словно птенца. — Вы же видите!
— Может, что-нибудь осталось? — сказала Лера.
— Осталось! Температура восемьсот градусов! Осталось… Ничего не осталось. И не могло остаться. Вы вот не знаете, а я почти восемь минут был на том свете. Меня реаниматоры зачем-то вытащили, до сих пор гордятся, а скрывают, берегут мои нервы. Мне санитарка рассказала. Что же, вы полагаете, восьми минут было мало, чтобы принять сигнал?
— Так вы знали?
Лера открыла сумочку. Куда же она сунула валидол? Ведь специально клала валидол…
— Иначе бы не просил вас со мной поехать. Обошелся бы. Знал и трясся.
— Успокойтесь, — сказала Лера. Вот он, этот проклятый валидол. Теперь надо заставить его принять таблетку. — Мы все восстановим.
— Восстановим, восстановим… Разве в этом суть? Чем, вы думаете, я занимался последние две недели в больнице?
Он метнулся к своей сумке, рванул «молнию» так, что она чуть не вылетела из швов, пепел кружил по всей комнате, словно после большого пожара. Лера сказала, протягивая ему таблетку:
— Вот валидол, обязательно надо…
— Спасибо, — сказал он, роясь в сумке, повернул к ней голову, приоткрыл рот, чтобы она положила туда таблетку. — Вот!
В его руке трепетала пачка исписанных листков.
— Разумеется, многое можно восстановить. И восстановлено.
— Вы не грызите таблетку, пускай лежит под языком.
— Не учите. Я же сердечник.
— Я буду вам помогать, если надо…
— Нет, она ни черта не поняла! — Суслин смотрел на Леру с искренним изумлением. — Ни черта!
— Успокойтесь, Сергей Семенович…
— Ведь установка сработала! Понимаете, сработала. Она приняла волны за пять километров! Вы представляете, какая физиономия будет у вашего любимого Траубе, когда он узнает, что я принимаю за пять километров!
— Нет, — сказала Лера и отложила перо. — Керам из меня не выйдет.
— Кто не выйдет? — спросил Саня Добряк, который, пользуясь затишьем, расчесывал свои буйные, до плеч, кудри, видно, стараясь достичь сходства с неизвестной Лере эстрадной звездой.
— Ке-рам.
— Естественно, — согласился Саня. — Керам — мужик, а вы, Калерия Петровна, прекрасная и еще сравнительно нестарая женщина.
— Спасибо. Ты хоть знаешь, кто такой Керам?
— Физик, — ни на секунду не усомнился Саня.
— Правильно. Популяризатор археологии. Тебе не попадалась книга «Боги, гробницы, ученые»? А жаль.
— Обязательно прочту, — сказал Саня и открыл свою большую записную книжку, в которую заносил телефоны знакомых девушек и мудрые мысли, которые ему довелось услышать. Какая-то часть этих мыслей была высказана Лерой. Саня Добряк полагал, что Лере лестно, когда ее слова фиксируют подчиненные.
— Ниночка, — попросила Лера лаборантку, — прочти галиматью, которую я написала. Меня просили сделать статью о нашей работе для журнала, а у меня буквально перо валится из рук от литературной бездарности.
