Когда очередная страда мучений кончилась, Самойло, осыпав нас на прощание вопросами, покидает аудиторию (Кикин убежал первым в буфет, хотя ему это не положено. Я подозреваю, что он нарочно будет сейчас грызть кости, чтобы пломба вылетела).
Ко мне подходит услада моих очей Милочка и спрашивает:
— Больно было?
— А ты не знаешь? — спрашиваю я настороженно. Ее близость к Басееву вызывает во мне холодность.
— Нет, не заметила, — говорит она с легкой джокондовской улыбкой.
— Как так? — спрашиваю я.
— Людмила! — кричит из другого угла аудитории Басеев. — Не забывайся.
Людмила хохочет и уходит в коридор.
В курилке я становлюсь свидетелем, а потом и участником необычного разговора. Басеев глядит прозрачными наглыми глазами на Гордеева. И спрашивает:
— Что бы ты отдал за то, чтобы забыть о Кикине?
— Все, — говорит Гордеев. — Буквально. Полцарства и коня.
— Полцарства не нужно, — говорит Басеев. Он знает, что я слышу разговор, но это его не тревожит. — Десятку со стипендии — и гарантирую освобождение от грехов.
— Десятку за что? — не понимает Гордеев.
— Ты надеваешь приемник, а боли не чувствуешь.
— Это невозможно, — говорит Гордеев. — Пробовали уже.
— Пробовали на любительском уровне. А я взял под уздцы своего братца, он технарь, по жидким кристаллам работает, с ним вместе мы отыскали этого киевского инженера. Я брата представил как еще одного потенциального испытателя. Инженер уши развесил, все ему показал, даже разобрал машинку, а дальше проще простого. Брат подумал и подсказал наивному медику, как это делается.
— Что делается? — спросил Гордеев.
— Болевые ощущения отключаются, вместо этого ощущаешь приятную теплоту во всем теле. Я в прошлый раз сам попробовал, а сегодня Людмиле дал. Спроси у нее, если не веришь.
— А зачем десятка? — Этот Гордеев сохранил детскую непосредственность до двадцатилетнего возраста.
— На такси мы тратились? Тратились. — Басеев был совершенно серьезен. — Коньяк я брату покупал? Покупал.
— Но всего три занятия осталось, — вякнул Гордеев.
— Не хочешь — гуляй. Страдай.
— Может, пять рублей, а?
Тогда я ушел. Даже не могу объяснить, почему ушел. Неприятно стало. Сколько раз я сам мечтал, чтобы придумать что-нибудь, сломать эту проклятую машинку, не слышать боли проклятого Кикина, не страдать за других… Если врач будет подключаться к чужой боли, он сам скоро помрет. Это несправедливо…
Милочка ждала меня у входа, сидела на скамейке у почты напротив института, жевала яблоко.
— Что я тебе расскажу! — сказала она.
— Не надо. Знаю. Басеев Гордееву уже продавал обезболивание.
— Продавал?
— А тебе он почему дал? За прекрасные глаза? Авансом?
— Не хами, я этого не люблю. Дал, потому что мой поклонник. Я и тебе могу устроить.
— Со скидкой?
— Не хочешь — не надо. Страдай дурью. Пошли, что ли?
Мы пошли.
Я все никак не мог сформулировать. Ну, Басеев. Бог с ним! Он человек практичный, холодный, он никогда чужую боль слушать не станет. Но Милочка… Мы же с ней говорили, что это открытие гуманно…
Милочка умеет угадывать мои мысли.
— Тысячу лет врачи лечат, не болея сами, — сказала она. — И мы обойдемся.
— Но если есть возможность! — закричал я на всю улицу. — Если мы этим будем спасать людей!
— Зачем же за свой счет?
— Слова Басеева?
Милочка долго молчала. Потом сказала:
— В тебе нет жалости. Ко мне…
Была у меня к ней жалость. И даже больше чем жалость. Я даже согласен был, чтобы она и дальше обманывала профессора Самойло. Но я все равно зол на Басеева. И теперь понимаю почему. Зависть здесь не играет никакой роли. Просто это уже бывало в истории человечества: кто-то думает, старается, ночей не спит, в кино не ходит для того, чтобы людям было лучше. Потом приходит кто-то другой. Он деловой. Он трезвый. Он тоже хочет добра. Но только себе. И обязательно за чужой счет…
Улица, огражденная глухими заборами, которые порой нехотя раздвигались, чтобы дать место одноэтажному фасаду в три окна, повернула под прямым углом, и неожиданно я увидел внизу реку.
Улица круто стремилась к берегу, к пристани, а затем, на том берегу, так же круто поднималась наверх и исчезала в лесу. Город переплеснул через реку, но сил его хватило еще на десяток домов.
Пристань была внизу, я видел ее красную крышу. Под крышей прочел название «Мослы». Название меня удивило, потому что сам городок назывался иначе. Но и слово «Мослы» что-то означало.
Возле пристани толпились люди, стояли два фургона и автобус. Снимали кино.
Я знал, что там снимают кино, потому что специально шел туда. И знал, что действие этой комедии происходит в городе «Мослы», потому что такого города нет, я его сам придумал — маленький, чудаковатый городок. Но обыкновенность вывески на пристани и обыкновенность самой пристани заставили меня забыть, что город «Мослы» пять лет назад родился в моем воображении, а надпись сделал, конечно же, художник киногруппы.
И когда я осознал, в чем дело, то улыбнулся от благодарности к художнику, который обманул меня и заставил так просто поверить в собственную выдумку.
