К нему, печатая шаг, уже подходил офицер флотского экипажа. Отдав рапорт Ленину, он произнес приветственную речь, в конце которой искренне выразил горячую надежду видеть Ленина членом Временного правительства, товарищем Керенского, Гучкова и Родзянки. Конечно, политическая инфантильность офицера флота была слишком очевидна, но Ленин вступать с ним в спор не стал. Он обратился с краткой речью к матросам, закончив ее призывом:
– Да здравствует социалистическая революция!
Коллонтай вручила Ленину цветы.
– Куда мне теперь идти? – спросил он.
Его провели в «царские комнаты» вокзала. Здесь его поджидал черный и мрачный, как ворон, Чхеидзе (одет под рабочего). Чхеидзе прочел Ленину нотацию, как должен вести себя Ленин в революционной России… Ленин обратился к собравшимся товарищам, закончив свою краткую речь теми же словами:
– Да здравствует социалистическая революция!
Площадь перед вокзалом была заполнена народом, который его ждал. Загремели оркестры. Люди пели «Интернационал».
На площади стоял броневик.
– Владимир Ильич, народ просит вас сказать…
Ленин поднялся на броневик. Он выкинул вперед руку и начал говорить – в века!
На следующий день выступал в Таврическом дворце. Тезисы Ленина так и вошли в историю как «Апрельские тезисы». Власть должна перейти в руки пролетариата. Отказ от всяких аннексий – не на словах, а на деле. Полный разрыв с интересами капитала.
– И никакой поддержки Временному правительству!
Против него выступили меньшевики.
Чхеидзе брякнул в колокольчик:
– Политическая линия Ленина ясна. Он долго не был в России и, естественно, не знаком с нашей действительностью.
– Бред! – орали из зала. – Позор марксизма…
– Долой Ленина! Он заговорился!
– Это бунтарство, ведущее в трясину анархии…
Поздно вечером Ленин, усталый, вернулся домой:
– Надя, сегодня я был в меньшинстве. Неприятное положение. Меня поддержала только одна женщина – Коллонтай…
Чхеидзе в эти дни говорил: «Вне революции остается один только Ленин…» Ах, это колесо истории! Как оно иногда забавно вращается. На одном из его поворотов далеко в сторону отлетел сам Чхеидзе и остался «вне революции».
Сейчас колесо будет раскручиваться… влево, влево, влево!
Артеньев получил телеграмму: сестра Ирина покончила с собой. Уже давно. И долго лежала мертвой в квартире, соседи догадались по запаху, взломали дверь с дворником… Просят выехать.
Он не успел заплакать, как дверь каюты раскрылась: явился Хатов с Портнягиным, оба с револьверами.
– Это как понимать? – бушевал кондуктор. – Все личное оружие сдали, один вы не сдали… Или вам особые указы нужны?
Давясь слезами, Сергей Николаевич сказал:
– Идиот… Сдали – у кого чести нет. У меня есть! Понимаешь, у меня есть честь… Убирайся вон, шантрапа несчастная.
Плача, он вышел на палубу. Его трясло. С мостика заметили:
– Наш старлейт ревет… чего это он?
Артеньев задрал лицо кверху:
– Сигнальцы! Не отвлекаться от рейда…
К нему подошел Семенчук и ничего не спрашивал.
– Помнишь Ирину? Ее уже нет…
Подбежал рассыльный, звеня на груди цепкой дудки:
– Господин старлейт, вас просят… командир просят.
Грапф все уже знал. На столе командира «Новика», рядом со служебными делами, лежали бумаги комитетов, офицерских комиссий и резолюции собраний… Политика задавила службу!
– Сочувствую вашему горю. Наверняка лед сойдет только к маю. Да еще в битом наплаваемся. Езжайте смело… на недельку.
В судовой канцелярии получил жалованье и отпускные из расчета по 45 копеек на день (матрос в командировках получал 5 копеек).
– На что ж я жить стану? – спросил Артеньев. – Самый последний дурак знает, что один день в Питере обходится в десять рублей. Это – без коляски, если буду на трамвае ездить…
Писарь с красным бантом поверх робы вмешался:
– Жрете вы много! В тарелку все денежки и вылетают.
– Это ты жрешь. На тебе клопов уже давить можно…
– С революционным народом так не разговаривают, – обиделся писарь.
– А как с ним надо разговаривать? Как Дейчман?
Поехал в Петроград, имея при себе оружие. Заодно повез домой первую связку книг. Сейчас на дивизии неспокойно: не немцы, так свои… на цигарки свертят! О, господи…
Петроград! – большинство петербуржцев презирало это слово, которым из побуждений квасного патриотизма заменили гордое выражение «Санкт-Петербург». Казалось, что в столице, потерявшей с приставкой «санкт» свою святость, поселилось что-то дикое и безобразное. И никогда еще Петербург – Петроград не был так порочен и продажен, как в эти дни – после февральской революции. В подвалах – притоны, кабаре, шантаны с раздеванием женщин; на улицах – ворье, жулики, спекулянты, малолетние проститутки с подмалеванными глазами, которые так и хватают тебя за рукав… «Грех – это хорошо» – вспомнились слова – Распутина.
Скорее прочь – в квартиру! Закрыться, как в каюте.
