Но в области морали есть место для той же самой автономии и нет места ни для какой другой. Поскольку мораль выражает природу общества, а общество познается нами так же опосредовано, как и физическая природа, то разум индивида так же не может быть законодателем морального мира, как и мира материального. Путаные представления, которые обыденное сознание создает себе об обществе, выражают его не более адекватно, чем наши аудиальные или визуальные ощущения выражают объективную природу материальных явлений, звук или цвет, которым они соответствуют. Но этой сферой, которую индивид в качестве индивида не создал, которую он преднамеренно не хотел создавать, он может овладеть посредством науки. Мы можем выявлять природу, близкие и дальние условия, смысл существования этих правил морали, воздействию которых мы сначала пассивно подвергаемся, которые ребенок воспринимает извне через воспитание и которые навязываются ему благодаря их авторитету. Словом, мы можем создавать о них науку. Предположим, что создание этой науки полностью завершено. Наша гетерономия заканчивается. Мы являемся хозяевами морального мира. Он перестал быть для нас внешним, поскольку с этого момента он представлен в нас системой ясных и четких идей, все взаимоотношения которых мы знаем. Тогда мы оказываемся в состоянии удостовериться, в какой мере он основан на природе вещей, т. е. общества; иначе говоря, он есть то, чем он должен быть. И в той мере, в какой мы признаем его таковым, мы можем этот моральный мир свободно принять. Ибо хотеть, чтобы он был другим, нежели предполагает естественная конституция выражаемой им реальности, значило бы нести вздор под предлогом свободы желания. Мы можем видеть также, в какой мере он не имеет под собой почвы: ведь он всегда может содержать анормальные элементы. Но у нас тогда есть в руках (благодаря самой науке, которая, как мы предположили, уже полностью создана) средство привести его к нормальному состоянию. Таким образом, при условии обладания адекватным пониманием моральных предписаний, причин, от которых они зависят, выполняемых каждым из них функций, мы в состоянии следовать им только обоснованно и со знанием дела. Принимаемый нами в таком случае конформизм не содержит уже ничего принудительного. И несомненно, мы находимся еще дальше от этого идеального состояния в отношении нашей моральной жизни, чем в отношении нашей жизни физической, так как наука о морали возникла лишь вчера, а ее результаты еще весьма неопределенны. Но это и не так существенно. Важно то, что существует средство нашего освобождения, и именно это составляет основу стремления публичного сознания к большей автономии моральной воли.
Но нам могут сказать: разве с того момента, как мы познали смысл существования моральных правил, с того момента, как мы соблюдаем их добровольно, они не теряют вместе с тем свой повелительный характер? И не смогут ли тогда упрекнуть нас самих в том, в чем мы только что упрекали Канта, а именно в том, что мы приносим в жертву принципу автономии один из главных элементов морали. Разве сама идея свободно данного согласия не исключает согласие на выполнение повелительного приказания, тогда как именно в повелительном свойстве правила мы усматривали одну из его главных отличительных черт? Однако это не так. На самом деле вещь не перестает быть самой собой потому, что мы знаем ее причину. Из того, что мы знаем природу и законы жизни, совсем не следует, что жизнь может потерять хотя бы один из своих специфических признаков. Точно так же из-за того, что наука о моральных фактах учит нас тому, каково основание повелительного характера, внутренне присущего моральным правилам, последние не перестают быть повелительными. Из того, что мы знаем о полезности командования нами, следует, что мы подчиняемся добровольно, а не то, что мы не подчиняемся. Мы можем прекрасно понимать, что в нашей природе – подвергаться ограничению внешними для нас силами, а потому свободно принимать это ограничение, поскольку оно естественно и благотворно, не переставая быть реальным. Но благодаря тому, что факт нашего согласия прояснен, ограничение перестает быть для нас унизительным и порабощающим.
