— Именно. Просто слух — это самое близкое слово для описания того, что я ощущаю. Так вот, это чувство дополняет мой «слух». Пока я был внутри шиггрэс, я развил ощущение чего-то ещё. Я об этом думаю как о «пустоте», или «смерти», или, быть может, «энтропии». Это — сила, сопутствующая жизни, противоположность созидания. Наверное, она — часть мирового равновесия, но я ощущаю её как своего рода тень. Она нависает над всем. В молодых она слабее всего, но в больных или стареющих она становится сильнее, — объяснил я.
— И ты видел её вокруг твоей матери? — спросила она.
Я кивнул:
— Я вижу это во всех. Не всё время, а лишь тогда, когда расслабляю разум, или использую способности архимага без должной сосредоточенности.
— Тебя расстраивает видеть то, что твоя мать умирает, — заявила Пенни.
Я снова кивнул, крепко сжимая губы.
— А вокруг меня ты эту штуку видишь?
Как только эти слова сорвались с её губ, пустота снова вторглась в мои ощущения, и в тусклом свете свечей я увидел, как она скрывается под лицом моей жены — медленный тлен времени, глодающий её жизненную силу. Я крепко зажмурился, силясь закрыть свой разум, отгородиться от своих ощущений.
Её руки обняли меня:
— Тебе следовало раньше мне сказать. Тебя это уже не один год тревожит, так ведь?
— Никто не хочет слышать, что ты наблюдаешь за их постепенным умиранием, — сказал я, сделав долгий выдох. — В основном мне удаётся отгородиться от этого, или отвлечься. Дети в этом помогают, а также царящая здесь суета. Просто время от времени оно берёт надо мной верх. — «А ещё иногда мне снится, как я высасываю жизнь из людей», — подумал я. Однако эту часть я сказать ей не мог. Это было уже чересчур. После всех тех ужасов, которые Пенни испытывала, будучи в руках шиггрэс, я не думал, что она вытерпит мысли о том, что во мне всё ещё могло оставаться семя зла.
Она поцеловала меня в лоб:
— Дуралей ты, вот кто. Тебе положено делиться со мной подобными вещами.
— Никто ничего не может с этим поделать, — пробормотал я.
Пенни стиснула меня сильнее:
— Ты действительно так думаешь? Возможно, мне следует преподать тебе урок.
Я неплохо себе представлял, о чём она могла говорить. «Да, пожалуйста, преподай мне урок». Я поцеловал её в шею:
— Возможно, я согласен учиться.
Она засмеялась, и оттолкнула меня:
— Вот, теперь-то ты себя и выдал! Неужели это всё было уловкой, чтобы обманом заманить меня в твои порочные объятия?
Я пожал плечами, и одарил её своей лучшей озорной улыбкой.
— Дурость бессмертна, — сказала она, повторяя мне в лицо мой старый девиз.
— Но иногда и дурости кое-чего перепадает, — добавил я. Выражение её взгляда сказало мне, что ночь меня точно ожидала хорошая. А затем раздался проклятый всеми богами стук в нашу дверь. «Етить твою налево!», — подумал я.
— Кто там?! — громко спросил я, не пытаясь скрыть своё раздражение. Поскольку спальня была окружена уордом, посмотреть магическим взором через дверь я не мог.
— Папа, — донёсся из-за двери голос Мэттью. — У меня появилась идея.
— Завтра, — крикнул я.
После короткой паузы он сказал:
— Но ты же не спишь.
— Убирайся!
Я подождал, но больше никаких слов не услышал. Чуть погодя я встал, и выглянул за дверь, чтобы убедиться в том, что он ушёл. Коридор был пуст. Ворча, я вернулся в кровать. Требовалось некоторое время, чтобы вновь поймать упущенное настроение, но я был упорным человеком. И в конце концов добился успеха.
Мэттью снова меня нашёл следующим утром. Обычно он спал допоздна, поэтому увидеть его за завтраком было делом неожиданным.
— Папа, — сразу же сказал он.
— Фа фшто? — красноречиво ответил я с набитым колбасой и яйцами ртом.
— Я тут думал о нашей проблеме.
Проглотив, я чуть придержал поглощение пищи, чтобы успеть сказать:
— О нашей проблеме?
— Касательно АНСИС, — пояснил он.
Это было последним, о чём я хотел думать, не говоря уже о том, чтобы устраивать на эту тему мозговой штурм. Я всё ещё был не совсем проснувшимся.
— Сейчас ещё слишком рано…
— Попробуй вот это, — сказал он, протягивая мне кружку, которую держал перед собой.
Я принюхался. Аромат был землистый и тёмный, как и цвет чёрного содержимого кружки. На вид содержимое было похоже на чай, только сконцентрированный до состояния полной непрозрачности, однако запах был совершенно иным.
Мэттью увидел мои колебания:
— Это не яд. Я пока ещё не готов становиться графом.
— Ха — будь это яд, я вполне мог бы его и выпить, чтобы избавиться от этой работы, — проворчал я. Сделав маленький глоток, я мгновенно сморщился от горячего, горького вкуса. — Зачем ты это пьёшь?
— Это кофе, — поведал он мне. — Он крепкий. Поможет тебе проснуться.
Я отпил ещё, но горечь действовала мне на нервы:
— И тебе это нравится?
Он осклабился:
— Керэн нравилось пить его со сливками и сахаром, но я предпочитаю пить как есть. Мне нравится острая горечь.
