Посреди подернутого ряской пруда сонно покачивается гнилое бревно. На нем раскорячилась жирная, зеленая жаба — глупо тараща глаза, противно тряся дряблым подбородком, она квакает: «Фулиган на фулигане!» Но вот сзади, смешно взъерошив красный хохолок, весь дергаясь, как в мультяшке, появился аист. Раз — и жаба у него в клюве, только ножки дрыгаются, раз — и нет ее…
Снова зачастил дождь, исчиркав косыми кляксами стекло.
«Охо-хо! — протяжно вздохнул Чапаев. — Опять. И без того грязищи по самое некуда… Видно, и в этом году погниет все».
«У вас все не слава Богу, — вскинулась жаба. — То жарой вас иссушит, то дождем проймет. Небось, как в пивнушку, водки этой проклятущей нажраться, вам и грязь, и метель ни-почем, а как в поле…».
«Гм, — хохотнул Чапаев. — Это верно, без водочки-то мы никуда. Да ведь старые еще люди сказывали: «В кабак далеко да ходить легко, в церковь близко, да ходить склизко»».
«Хозяина на вас нет — с палкой вот и…».
«Вот бы ты, мамаша, и шла в колхоз, поучила бы нас, что к чему».
«А что? И поучила бы! Перво бы наперво все пивнушки заколотила… Поменьше бы пили да раздавали разным Вьетнамам — Африкам…».
«Только бы и беды… Ну, ладно, маманя, мне тебя все равно не переговорить. Дреману-ка я лучше минуток двести, а ты мальца, если что, толкни».
Олег задумался, почему по радио все за Вьетнам и негров, а между собой их ругают, потом ему вдруг пришло в голову, что в Потьме его могут не встретить или он не узнает дядю Витю и дядю Колю — он видел их всего раза два-три, еще когда в школу не ходил. Папа их почему-то не любит и ругает паразитами, кровососами и еще как-то.
Мимо окна мельтешили хилые деревца скучного осинника, неспешно проплывали пышные кусты боярышника, с механической обязательностью выныривали и пропадали телеграфные столбы, связанные друг с другом провисшей паутиной проводов…
«И зачем мне эта Сосновка? — вяло думал Олег. — Лучше бы в Кандалакшу…».
Олег сразу узнал дядю Колю по военному плащу и резиновым сапогам точь-в-точь как на прошлогодней фотографии, где хоронили бабушку. И еще — по круглым мясистым ушам, смешно торчащим из-под фуражки.
«Ну, герой, сам приехал?»
«Ага».
«Молодцом! Давай лапу… В каком классе?»
«В третий перешел».
«Двойки есть?»
«Не-ет, двоек нет. Тройка есть, по арифметике».
«Молоток! Мой Васька тоже кое-как в четвертый переполз. А что у тебя в сумке-то? Ну-ка…».
«Там письмо для вас», — вспомнил Олег.
«Ну, письмо можно и потом, в поезде, а то размокнет еще, — дядя Коля джвикнул молнией. — Ну-ка, ну-ка… Ага, мука блинная — хорошо! Ну, консервы рыбные — этого и у нас полно, сыр тоже водится, а это что? Ух ты — рис! Молодец Настька!.. А дрожжей обещала, чтой-то не видать».
«Дрожжей, она сказала, нет нигде, ей обещали, но не достали».
«Жалко, — дядя Коля разочарованно причмокнул, и толстое лицо его озабоченно поскучнело. — В самый бы раз теперь надо».
Местный поезд еле тащился, и, когда они сошли в Сосновке — дождь уже перестал.
Грузный, как шкаф, дядя Коля вроде бы не спешил, но Олег едва поспевал за ним, то и дело спотыкаясь о шпалы. С обеих сторон узкоколейки то бесконечно тянулись какие-то потемневшие от дождя склады, то опутанные ржавой проволокой деревянные заборы, над которыми торчали сторожевые вышки.
«А где же лес, дядь Коль?»
«Лес-то? — чуть притормозил тот. — Есть. Как не быть. Во-он там, за поселком», — махнул он куда-то рукой.
«И речка?»
«И речка. Вот погоди, пойдем и на рыбалку, и в лес. Из ружья постреляем. Стрелял когда из ружья-то?»
«Нет».
«Ну вот и постреляешь. И Ваську с собой возьмем».
«А овчарка у вас есть?»
«Овчарка не овчарка, а был Казбек, да и тот копыта откинул, едри его под хвост… Обожрался чего-то. А что отец-то твой, бывает?»
«Ага. В январе приезжал…».
«Ну и где он сейчас?»
«В Кандалакше».
«Это в Мурманске, что ли?»
«Не-ет, до Мурманска еще поездом. Он у своего друга дяди Леши. Добывает апатиты», — с удовольствием выговорил Олег — он любил всякие непростые и не очень понятные слова.
«А как же Настя, матерь то есть твоя, пишет, он на путину завербовался?»
«Так то весной было, а сейчас третье июня. Уже вернулся, — сказал Олег и для точности прибавил: — Наверное».
«А Василий-то Иваныч, дядя Вася, что ли, он как — ндравится тебе?»
«А он мне что? — Олег прикинулся равнодушным и побежал, балансируя руками, по рельсе. Револьвер железный купил, — остановился он. — У меня его Витька Зарайкин из 4-го «Б» взял поиграть и врет, что потерял».
Недавно этот дядя Вася выпроводил его в киношку — картина, говорит, мировецкая, еле билет достал. А там мура какая-то про стройку и про любовь, и в зале почти никого, он ушел с середины, а дома дверь на крючке — еле достучался…
«А знаете, дядь Коль, почему Кандалакша называется?»
«Нет. Ну-ка расскажи».
«Там были каторжники, а когда пришла революция, они кандалы сбросили и сказали: все, кандалам ша! — конец, значит».
«Гм. Вот оно что. Молодец! Мой тоже в четвертый перешел, а не бельмеса…».
«Я в третий только, дядь Коль».
«Тем более».
«И это я не в школе, это мне папка рассказал, вот как зимой-то приезжал».
