Море Дирака полностью

В открытых дождю и ветру кустах замер голодный, затравленный зверь.

В эпоху, еще более отдаленную, чем юра или мезозой, у него было имя. Крупные политические статьи он подписывал полностью: Август Карстнер; корреспонденции и фельетоны — А. Карстнер; короткие заметки — просто А. К.

Теперь же он откликался только на номер. Все остальное погребли мертвые геологические пласты. Мир сузился до линии горизонта. Существовало только то, что можно было слышать, осязать, обонять, видеть.

Он осторожно раздвинул упругие елочки и медленно приподнял голову. Шоссе блестело, как матовое серебро. Прибитая ночным дождем трава пахла осенью. За автострадой лежала кочковатая болотистая низина, тонувшая в насыщенном водяной пылью тумане.

Он поежился при одной только мысли, что ему еще предстоит идти по этой низине, догоняя съеденный туманом горизонт. Ботинки его были разбиты вконец, брюки мышиного цвета с желтым лагерным кантом промокли и отяжелели от налипшей глины. Нервное напряжение постепенно спадало. Карстнер почувствовал усталость и боль в ногах. Ему захотелось опять прижаться щекой к мокрой пожухлой траве, бессильно распластать руки и никуда не стремиться. Но еще больше ему захотелось есть.

Он подумал, что через какой-нибудь час в лагере начнут раздавать горячий кофе и липкий, тяжелый хлеб. При этом он ощутил даже некоторое сожаление. Но острая спазма в желудке и судорога в гортани отвлекли его от мыслей о лагере. Он закрыл глаза и с усилием проглотил скупую слюну. Стало легче. Туман постепенно таял. Карстнер закашлялся. Уткнувшись в рукав мокрого, пахнущего псиной ватника, он заглушил сотрясавший его кашель и вытер тыльной стороной ладони слезящиеся глаза.

До темноты оставалось часов девять, и Карстнер не знал, сумеет ли он дождаться ночи. Дотянувшись зубами до елки, он откусил хвоинку и с наслаждением ощутил ее вкус. Рот сейчас же наполнился жадной горячей слюной. Карстнер проглотил ее и откусил еще одну жесткую и колючую иглу.

Он уже давно научился не замечать хода времени. Время обладает способностью тянуться, как вязкая смола, и утекать быстрыми струйками воды. Нужно уметь не думать о том, как течет время. Карстнер закрыл глаза и выскочил из времени. Оно стало обтекать его. Сквозь дремоту он слышал журчание воды в кювете. А может быть, это журчал ручеек минут, в который гулко и стеклянно падали холодные секунды. Карстнеру представилось, что дно кювета обязательно должно быть глинистым. Вязкая и желтая, как олифа, глина не дает идти. Нужно большое усилие, чтобы оторвать ногу, и нога тяжелая-тяжелая…

…Абладе-команду, в которой был Карстнер, повезли на ночные работы. Кузов грузовика представлял собой большую клетку, и заключенные оказались предоставлены самим себе: можно было говорить сколько хочешь и о чем хочешь. Штурмфюрер Шерра и эсэсман Вурст сидели в кабине рядом с шофером. Правда, на передней скамье покачивались два проминента с зелеными треугольниками уголовников — Туфолка и Коппенблут, но наедине с заключенными они старались вести себя прилично. Прорывая завесу дождя, фары гнали перед машиной пузырящуюся, вспененную воду. Скользившие в небе лучи прожекторов освещали серебристые колбасы аэростатов. Призрачные световые блики пробегали по мокрым лицам, маслянисто блестели на толстых прутьях клетки и гасли в стремительно падающих каплях дождя.

Машина остановилась перед автошлагбаумом. Одноколейка тонула в черном невидимом лесу. Хлопнула дверца. Кто-то грузно прыгнул на мокрую землю. Еще раз хлопнула дверца. Эсэсовцы перекинулись несколькими фразами, и стало тихо. Потом вспыхнул фонарик. Световой круг, ослепляя, пробежал по лицам.

— Все в порядке? — хрипло спросил Вурст.