Молча, сосредоточенно, с выражением бесконечной тоски, точно угасающая лампочка, она следила за Хосе. Вдруг, после тягостного молчания, она произнесла кротким, искательным голосом:
– Хосе!..
Он посмотрел на нее с глубокой и печальной нежностью, какая бывает во взгляде быка. Нет, ему не хотелось больше никаких разговоров. Он посмотрел просто так, лишь бы убедиться, что она здесь и ожидает, в общем-то зря, найти в нем защитника.
– Я вот говорю, что завтра уеду, а ты хоть бы что, – сказала женщина.
– Ну… – сказал Хосе. – Но ведь ты не сказала куда.
– А туда, где не нужно спать с мужчинами.
Хосе усмехнулся:
– Ты что, всерьез уезжаешь? – И лицо его вдруг переменилось, точно он наконец понял, что к чему в жизни.
– Это от тебя зависит, – сказала женщина. – Сумеешь соврать про то, когда я пришла, – завтра уеду и покончу с этим навсегда. Идет?
Хосе улыбнулся и согласно кивнул. Женщина наклонилась к нему:
– Если я когда-нибудь вернусь и увижу на этом месте в это же время другую женщину – умру от ревности.
– Если вернешься, привези мне что-нибудь, – сказал Хосе.
– Да, – сказала женщина. – Обещаю, что куплю тебе заводного медвежонка.
Хосе улыбнулся. Провел тряпкой в воздухе между ней и собой, словно протер незримое стекло. Женщина тоже улыбнулась. Теперь ласково и кокетливо. Хосе двинулся к другому краю стойки, на ходу протирая стекло.
– Ну что? – спросил он не оборачиваясь.
– Значит, ты всем, кто бы ни спросил, скажешь, что я пришла без четверти шесть, так?
– А зачем? – спросил Хосе ей в спину.
– Какое тебе дело? – сказала она. – Главное, что ты это сделаешь.
Дверь, скрипя, открылась. Вошел первый посетитель и занял столик в углу. Хосе поспешил к нему, бегло взглянув на часы. Ровно половина седьмого.
– Ладно, королева, будет, как ты хочешь, – сказал он рассеянно. – Я всегда делаю, как ты хочешь.
– Ну что ж, – сказала женщина, – тогда зажарь мне бифштекс.
Хосе открыл холодильник, достал тарелку с мясом, положил его на стол и зажег плиту.
– Я приготовлю тебе отличный бифштекс на прощание.
– Спасибо, Пепильо.
Она задумалась, будто погрузилась в какой-то странный мир, населенный зыбкими, расплывчатыми, неведомыми образами. Она не услышала, как зашипело сырое мясо, брошенное на сковороду с кипящим маслом, не услышала, как оно потрескивало, когда Хосе его переворачивал. Не почувствовала сочного запаха жареного мяса, который медленно распространялся по всему ресторану. Она так и сидела, уйдя в свои мысли, задумавшись глубоко-глубоко, и наконец подняла голову, зажмурилась, будто вернулась к жизни с того света. Увидела, что Хосе стоит у плиты, освещенный весело разгоревшимся пламенем.
– Пепильо!
– Ну что?
– О чем задумался?
– Вот думаю, купишь ли ты мне взаправду заводного медвежонка.
– Конечно, но мне надо знать, сделаешь ли ты на прощание то, о чем я попрошу.
Хосе глянул на нее из-за плиты:
– Сколько повторять одно и то же?! Ты хочешь еще что-нибудь, кроме бифштекса?
– Да, – сказала женщина.
– Чего? – спросил Хосе.
– Хочу еще четверть часа.
Хосе откинулся назад, чтобы посмотреть на часы. Потом взглянул на посетителя, который молча сидел в углу, а затем на мясо, зарумянившееся на сковородке. И лишь тогда сказал:
– Нет, серьезно, я ничего не понимаю, королева.
– Не будь дурачком, Хосе, – сказала женщина. – Запомни, я здесь с половины шестого.
Набо лежал, сжавшись, на примятой траве. Конская моча словно задубила его кожу. Как сквозь наждак, чувствовал он ею огненное дыхание склонивших к нему морды лошадей, но тела своего не ощущал. Удар подкованного копыта в лоб опрокинул его в душную тягучую дрему, и теперь, кроме этой дремы, не было ничего. В ней витиевато сплелись едкие испарения конюшни и мирное роение насекомых в траве.
Набо попробовал разлепить веки, но вновь ослабил их, успокоился окончательно, вытянулся и замер. Так, неподвижно, он пролежал до самого заката, пока кто-то над ним не произнес:
– Идем, Набо. Хватит спать.
Набо поднял голову и не увидел в конюшне лошадей, хотя ворота были закрыты. Не слышалось их похрапывания, беспокойного топтания на месте, а окликнули его, должно быть, снаружи. Снова раздался голос:
– В самом деле, Набо. Ты давно спишь. Уже три дня.
И тут, с усилием открыв глаза, Набо осознал: «Меня лягнула лошадь, потому я лежу».
Он не знал времени. То ли прошел день, может, два с того момента, как он рухнул на утоптанную траву. Многоцветная картинка жизни его расплылась, будто под влажной губкой, расплылись и те субботние вечера, когда Набо еще ходил на площадь их маленького городка. Забыл даже, надевал ли он тогда белую рубашку и черные брюки. Не помнил он и свою шляпу, настоящую шляпу из зеленой соломы; не помнил, был ли он тогда обут в башмаки.
