– Только человек назовет собаку Баркли.
Купец уставился в пространство и кивнул, вероятно, перебирая воспоминания. Потом медленно вернулся в реальность.
– Неженка? Если мы из этого выберемся, если достанем запчасти, ты примешь мои извинения, чтобы каждый мог пойти своей дорогой?
– Не представляю, как такое возможно.
– Ну ладно, тогда, может, хотя бы дашь мне фору? Чтобы как в честном состязании?
Я поразмыслила над этим. Мне нравилось представлять его удирающим в страхе. Как несколько недель он будет оглядываться через плечо. Гадать, откуда прилетит пуля. Приятная мысль. Весьма приятная. Почему бы нет?
– Да, – сказала я. – Давай устроим состязание.
– Ты прелесть.
– Откуда тебе знать?
Теперь он сменил тему.
– Есть идеи о том, куда мы направляемся?
– Они не сказали.
– И тебя это не беспокоит?
– Конечно, беспокоит. Но в свое время они все равно расскажут.
– Кто идет в Море без собственного проводника?
Я покачала головой.
– У меня вопрос получше. Кто идет в Море, вместо того чтобы где-нибудь осесть? Даже еще лучше – кто идет в Море с несколькими спутниками и не говорит ни слова, когда одного из них убивают?
Вопросы повисли в воздухе, чтобы Купец над ними поразмыслил. Может, у него есть ответ. А может, и нет.
Мои мысли улетели дальше, на тридцать лет назад. «Да что с тобой такое?» – спросил он. Этот вопрос волновал меня куда больше, чем я готова была признаться, даже самой себе. Вопрос звучал в моей голове снова и снова, стучал в ней, как разболтавшийся шуруп. Я была неправа, когда сказала, что со всеми нами случилось одно и то же. У Купца никогда не было хозяина. Он не знает, каково это. Тот вечер, когда все началось, для него, вероятно, был совсем другим, нежели для меня. Совсем другим.
Мэдисон больше так и не вышла замуж. И не из-за недостатка ухажеров. Их было множество. Когда умер Брэйдон, ей было чуть за сорок, но выглядела она такой же юной двадцатилетней девушкой, как когда познакомилась с ним в его офисе двадцать лет назад. Наука давно уже справилась с проблемой изнашивания ДНК, и богачи могли выглядеть юными и до ста пятидесяти. Брэйдона собственное старение не беспокоило, он никогда не делал ничего, чтобы его предотвратить. И Мэдисон нравилось наблюдать, как он стареет. Это придавало ему вес, так она всегда считала. Но она хотела оставаться той же девушкой с наивным взором, в которую он влюбился, хотя Брэйдон никогда ее об этом и не просил.
Но все это закончилось со смертью Брэйдона. День его смерти стал последним, когда она сделала что-то против старения. Больше она не нуждалась в юности. Это был подарок для мужа. А раз Брэйдон скончался, она прекратила все процедуры и начала стареть.
Она не решила, что никогда больше не сможет полюбить, просто никогда не переставала любить Брэйдона. Каждый день на закате они сидели на лужайке с бокалами вина в руках и наблюдали, как солнце скрывается за горизонтом, в ожидании этой вспышки. И когда Брэйдона не стало, Мэдисон все равно несла эту вахту, каждый вечер с бокалом в руке, бок о бок со мной.
Я дала Брэйдону слово и намеревалась его сдержать. Я присматривала за ней, чтобы она никогда не жила и не умерла в одиночестве. Это было моим первым настоящим решением, священным для меня. Мое слово кое-что да значит. Доверие нельзя предать.
Каждый день мы несли вахту, сидя вдвоем на лужайке. Мы редко о нем разговаривали, но я всегда знала, когда она о нем думает, а это случалось нередко. Во взгляде у нее появлялось такое выражение, будто она грезит, смесь печали, тоски и привязанности. Порой она улыбалась сквозь слезы. Но в основном просто улыбалась. А потом – вспышка, великолепная зеленая вспышка, и солнце скрывалось за горизонтом.
– Чудо! – восклицала она, как восторженный ребенок, и размахивала перед собой руками, будто усталый цирковой фокусник былых времен.
– Что значит чудо? – как-то раз спросила я, совершенно сбитая с толку.
– Вот это все – чудо, – ответила она, словно удивилась, что я наконец спросила.
– Нет в этом никакого чуда.
Она наклонилась ко мне и прошептала:
– В этом и заключен Бог. Он в этой вспышке. В таких крохотных прекрасных моментах, таких преходящих и незаметных, что ты едва обратишь на них внимание.
– Бог только в мелочах?
– Именно из них и состоит жизнь. Из таких моментов. Дело не в ритуалах. Нужно просто собирать вот такие крохотные моменты радости и любви, тогда жизнь чего-то стоит. Их нельзя измерить, можно только уловить, как моментальный снимок в твоей голове. Вся эта радость и великолепие и есть Бог.
– А все остальное? Плохие моменты?
– Их создают люди. Они случаются, когда ты не ждешь этого зеленого солнечного луча. Они случаются, когда ты думаешь, будто можешь запечатать этот луч и продать, сделать его доступным круглосуточно и каждый день, но только для тех, кто может себе это позволить. Бог создал идеальный мир. А мы его изгадили.
