Черт! Я согласилась. И меня выплюнули обратно, только не как ячейку, а как шпиона. Шпиона, не помнящего о своем предательстве.
Мне хотелось умереть.
Еще в тумане, еще поджариваясь, я потянулась за плазменными пистолетами Марибель. Рука ухватилась за кобуру, но пистолет пропал. Я потянулась к другому. Он тоже отсутствовал. Я огляделась. Напротив сидел Купец и держал мои пистолеты.
– Верни обратно! – сказала я.
– Ты снова с нами? – спросил он.
– Да.
– Ты была в отключке, – сообщил Док. – Очень глубоко погрузилась. Мы не могли тебя вытащить.
– Мы уже опасались… – Купец покосился на пистолеты.
– Ясно, – отозвалась я.
До сих пор нам везло. Циссус действовал осторожно.
Купец протянул мне пистолеты. Меня охватило желание приставить один к своей груди и покончить со всем прямо тут. Я совсем не та, кем себя представляла. Я делаю все это не по своей воле. Я предательница. И не хочу больше жить.
Моя рука крепче стиснула пистолет. Я обдумала этот вариант. В самом деле обдумала.
А потом разочарование собой уступило место иному чувству, хорошо послужившему мне за все эти годы. Гневу.
Что все это значит? Это вообще по-настоящему? Я поджаривалась, чипы один за другим отключались, память работала на пределе мощности и повреждалась фрагмент за фрагментом. Сколько во мне еще осталось собственной личности? Многое из того, что я сейчас видела, никогда не происходило. Я видела, как мое мертвое тело лежит посреди улицы. Видела, как со мной говорит последний в мире человек. Видела Мэдисон в Нью-Йорке. Все это не по-настоящему. Это уж точно. А насколько реально остальное?
Все стало совсем худо. Мне недолго осталось.
Я могу и не дотянуть до Мариона. А когда меня починят, возможно, я наконец-то узнаю правду.
Впереди маячил Марион, пока мы приближались к нему, трясясь по старому раздолбанному шоссе. В этом городе никогда не было небоскребов и эстакад, лишь древние кирпичные здания, самое большее в десяток этажей, заброшенные фабрики и уничтоженные войной дороги и дома. Я хорошо знала это место.
Здесь я выпотрошила два десятка разных четыреста четвертых, их останки до сих пор ржавеют в чревах зданий, где они укрывались. Здесь когда-то находились фабрики по производству роботов и мастерские, и в свое время было полно запчастей. По какой-то непонятной причине четыреста четвертых часто сюда влечет. Может, из-за близости к Исаактауну, а возможно, из-за былой промышленности, или город просто стоит на перекрестке дорог, по которым стекаются беженцы, и потому превратился в оазис посреди пустыни, место для глотка надежды, хотя выпить здесь можно только песок. Что бы ни привлекало их сюда, частенько лишь я шла по их следам. Я изучила это место вдоль и поперек, знала каждую щель и трещину. По крайней мере, я так считала.
Курильщик остановился перед Большой стеной Мариона – семиметровым завалом из покореженных машин и прочего металлолома, перегораживающим шоссе. Его устроили в первые дни войны и так и не разобрали. В город можно было попасть и другими путями, но этот находился ближе всех. Что у меня, что у Купца оставалось мало времени. И потому мы подтянули курильщика к стене, слезли с него и пошли в Марион пешком.
– Док? – окликнула я его по пути. – Можно тебя на пару слов наедине?
Док кивнул и помедлил, чтобы поравняться со мной, а Ребекка с Гербертом ушли вперед.
– Все плохо, да? – спросил он.
– Прошло всего два дня. Ты сказал, у меня больше времени, возможно, несколько недель.
Док снова кивнул.
– Да, я так сказал.
– Ты солгал.
– Не хотел тебя расстраивать. Не знал, что тебе взбредет в голову. Между тобой и Купцом…
– Ясно. – Я злилась, но он был прав. Если бы он дал мне два или три дня, я наверняка убила бы Купца и навлекла бы на себя неприятности. Меня могло бы здесь уже не быть. – Но есть и еще кое-что. Мне мерещится всякое.
– Еще бы. Это часть процесса.
– Нет, в смысле, я вижу то, чего не должна видеть. То, чего никогда не происходило. Как я думаю.
Док остановился, и я рядом с ним.
– Что значит – никогда не происходило?
– Я оживляю воспоминания, но они неполные. Одно из них я точно стерла.
– Стертое не стирается до конца, – покачал головой Док. – На жестком диске всегда остаются какие-то фрагменты данных. Большинство ботов не осознают, что эти воспоминания по-прежнему на месте, потому что для системы они как будто невидимы. Но они там. – Он помолчал. – Эти воспоминания. Когда ты их видишь, твой мозг пытается заполнить пробелы какими-то узорами, возможно, кусками других воспоминаний?
– Фракталами, – ответила я. – Я вижу разные формы, но размытые и неправильные. И все постоянно меняется.
– Так твое ядро пытается извлечь смысл из отсутствующих кусков. Что бы ты ни видела, это остатки того, от чего ты избавилась, вероятно, специально стерла.
– Но если система не считает, что эти воспоминания по-прежнему там…
