Жизнь на корабле проходила однообразно. Каждое утро на берег туркмены везли арбузы и дыни. Туркменки, с полузакрытыми лицами, приносили чуреки. Моряки съезжали с корабля, покупали все, что приносили и привозили на продажу хозяева Красной косы.
Иногда лейтенанты Юрьев и Линицкий, взяв с собой казаков отправлялись на охоту. Осень была в самом разгаре, и на Каспий каждый день опускались с синего, вымыто го ветрами неба, новые и новые птичьи стаи. Гуси, лебеди, качкалдаки, утки столь были доверительны, что у офицеров не поднималась рука стрелять в них. Били только в лёт. А в последние дни стали ходить в горы на кекликов: их множество водилось по хребту Красной косы. Эти вели себя осторожнее. Порой охотники прохаживали с утра до ночи по горам, но возвращались ни с чем.
С приездом Кията на корвет, Пономарев разрешил поохотиться с офицерами Якши-Мамеду: юноша давно хвастался своими способностями в стрельбе. Юрьев И Линицкий охотно взяли его с собой. На рассвете съехали на берег и поднялись по крутому склону на хребет. Не спеша, присматриваясь к каждому валуну и кустику, двинулись на юг, в сторону полуострова Дарджи. Сверху хорошо было видно все вокруг: с одной стороны лежало голубое с прозеленью море, с другой — желтая пустыня. На восходе солнца море заиграло золотыми бликами. Зазолотились дальние пески и взгорки на востоке. Якши-Мамед, опустившись на колени, свершал намаз. Он самозабвенно отвешивал поклоны в сторону святой Мекки. Пустыня и предгорья были у него сбоку, он не смотрел туда, но когда закончил молитву и встал, то сразу повернулся лицом на восток и сказал:
— Вон караван, видишь?
— Какой караван? — спросил Линицкий, вглядываясь в сторону песков.
Юрьев поднес к глазам зрительную трубу, посмотрел и сказал:
— Да, действительно, караван. — И посмотрел на Якши-Мамеда. — Зрение у тебя, однако, отменное.
— А Мурат-бека видишь? — немного погодя, спросил Якши-Мамед.
— Да брось шутить басурман! — не веря его словам, засмеялся Юрьев и опять поднес трубку к глазам. Он опустил тут же трубу, опять поднес и окликнул ушедшего вперед Линицкого.
Караван шел к морю. В трубу Юрьев разглядел человека в мундире и, отбросив всякие сомнения, радостно закричал:
— Он! Он! Клянусь пророком; он!
Охотники быстро возвратились на вершйну, к месту, откуда их могли увидеть с корабля, и стали подавать знаки. С корвета ответили флажками, что их поняли. Спустя час, на гору поднялись Пономарев, Кият-хан, Басаргин, батюшка Тимофей и все остальные...
Караван подошел к горам. Никто уже не сомневался, что зто прибыл Муравьев. Отовсюду спешили к каравану люди. Кият цепко посмотрел на остановившихся у подножия верблюдов, облегченно вздохнул, сказал «бисмилла», тельпе-ком протер слезящиеся от радости глаза и зашагал вниз. За ним последовали все остальные.
Человек сто, а то и больше, обступили русских путешественников. Туркмены разглядывали Муравьева, Муратова и денщика Демку Морозова из любопытства. Кият первым встретил путешественников и теперь взволнованно прохаживался вдоль каравана, советовал местным старшинам собирать людей на той. Все расходы Кият брал на себя. Пономарев после объятий, тут же откупорил бутылку коньяку, а затем другую, и офицеры выпили за благополучное возвращение, за геройство...
Муравьев, запыленный, обоженный солнцем, с выгоревшими усами, мало походил на того двадцатипятилетнего молодого человека, каким он отправился в Хиву. Оттуда он возвратился возмужавшим, с лицом бывалого воина. Даже голос у него изменился - стал грубее и выразительнее.
— Полдела сделано, Максим Иваныч, — говорил он рассудительно. — Дорогу проложили, с ханом побеседовали. А насчет торговли да посылки караванов — шиш. Хан белотелых за людей не признает. Врагами считает. Поглядим, что послы его Алексею Петровичу скажут. — Муравьев указал рукой на Еш-Назара и Якуб-бая. — С письмом едут. Надо им особую почесть воздать, Максим Иваныч... Ермолову надо бы сообщить о благополучном путешествии... В Тифлисе он?
— Ну, нет... Где-то под Дербентом или под Тарками, по последним слухам... Сочиним, отправим депешу, Николай Николаевич. А сейчас вам надо в баньку бы... да отоспаться как следует...
— Золотые слова, вовремя сказанные,— весело согласился Муравьев. — Знал бы ты, Максим Иваныч, зуд какой от этой песочной пыли! Давай, вези на корвет...
И все отправились на корабль. Только Кият остался с туркменами, чтобы устроить небывалый той в честь возвращения русского.
В день приезда посла и весь другой день отовсюду ехали к подножию Красноводских гор наездники-джигиты, пальваны, стрелки из луков, музыканты. Но не только радость свою выказывал Кият этим празднеством. Кият демонстрировал связь и дружбу свою с русскими в устрашение другим ханам и старшинам, кто претендовал на власть в этих краях. Кият задолго до начала тоя добился своего. Имя Кията с уважением произносили во всех окрестных кочевьях.
