— Разумеется, — подтвердил Пономарев. — Знавал я одного деятеля. В свою республику он тянул все, что угодно, лишь бы урвать побольше. Ему земледелием, скотоводством следует заниматься, а он мечтает строить драги и экскаваторы, которые нужны тебе. Мания величия. Желание иметь государство в государстве!
Ушаков налил шипучку в стакан, освежил горло. Ему хотелось знать, как смотрит «промышленный» Пономарев на байнурские события. Он был уверен, что судить объективно и высказаться честно может лишь человек равного с ним положения. Такому, как Пономарев, нет нужды лгать или навязывать личное мнение.
— Надеюсь, меня-то не обвиняешь за желание иметь свою целлюлозно-бумажную промышленность?
На лице Пономарева мелькнуло что-то вроде улыбки, но тут же он испытующе посмотрел на Ушакова:
— Что я могу сказать? Бумага, картон позарез стране нужны. Но твой-то завод будет давать кордную целлюлозу.
— Ну и отлично! — подхватил Ушаков.
— Отлично?
— Разумеется, — подтвердил Ушаков и осекся. В чем-то он допустил оплошность, но в чем? Ему надоели слова: «супер-супер», «вискозная», «кордная» — вся эта терминология, которая нужна специалистам. Знал: его целлюлоза должна быть лучшей из лучших. Так в чем же дело? По лицу пошли красные пятна.
Пономарев не спешил и, как понял поздней Ушаков, начал издалека:
— Так вот, дорогой. Потребитель сверхпрочного корда прежде всего авиация. Ее развитие потребует, быть может, сотни новых аэродромов. А это сотни новых взлетных полос, каждая длиной по нескольку километров. Это миллионы и миллиарды рублей. Надо сразу искать, на чем экономить, каким путем идти…
Ушаков улыбнулся:
— При чем тут Еловский завод?
— Не спеши. У нас вроде вашего построен аэропорт со взлетом на город. От старого шло, от малых машин. Полосу удлинили до трех километров, для реактивных приспособили. И вот без конца справедливые жалобы. Пришлось перестроиться. Теперь в ночное время только в исключительных случаях порт принимает и отправляет самолеты. Связались с Госпланом, с Аэрофлотом, и оказалось строительство порта за городом обойдется миллиончиков в тридцать, сорок… Да и строить надо несколько лет. А авиаконструкторы прилагают сейчас все усилия к тому, чтобы дать стране машины с минимальным пробегом для взлета или же с вертикальным подъемом… Будут такие машины, надеюсь, и ты не сомневаешься! Тогда зачем в таком количестве и такой прочности кордная нить, о которой мы так много шумим? Ведь при посадке покрышки не будут испытывать прежнюю нагрузку. Куда целлюлозу девать?
— Куда!? — искренне удивился Ушаков. — А бумага, картон, ткани? — И, чтоб положить на лопатки Пономарева, добавил: — Птичье молоко — вот что такое целлюлоза!
Смех Пономарева показался больше чем странным.
— Птичье молоко, говоришь? Ох, ох! Пусть будет так. Но дороже сливочного масла это молоко. Пустить его на картон и бумагу равносильно тому, что червонцами вместо швырка топить печи. Ни тепла, ни денег… Не за горами кордная целлюлоза и Березовского ЛПК. Пусть хуже еловской, но на уровне мировых стандартов.
Нет, Ушаков не понимал Пономарева.
— Ты меня удивляешь, — сказал он. — Да целлюлозу всегда продадим за рубеж! Золото, братец, золото!
Пономарев вновь рассмеялся, и этот тихий, казалось бы, безобидный смех действовал разоружающе:
— Кому продадим? — спросил испытующе он. — Американцам? Нужна она им, как собаке хобот. Отдельные фирмы отдельных стран возьмут по заниженным ценам двадцать тысяч тонн… Ну, пусть пятьдесят! Пусть сто! А Еловский завод и Березовский ЛПК производить ее будут полмиллиона. Назови меня дураком, но потребление кордной целлюлозы в той же Америке, в Англии, Франции, Германии не так уж велико. Гораздо скромней, чем мы думаем.
Ход мыслей Пономарева действовал удручающе. Где зарыта собака, Ушаков уже смутно догадывался. А Пономарев вновь преподнес пилюлю, да еще какую!
— Недавно пришлось говорить с директором одного из крупных бумкомбинатов. Спрашиваю: когда завалишь страну бумагой? Смотри, мол, сколько тебе целлюлозных заводов строят. Даже Байнур перед тобой на колени поставили! Говорит: зря старались. Так богу молиться, можно и лоб расколотить! Лишь для высоких сортов бумаги нужна целлюлоза и то не кордная, а вискозная. Ее получали и получать будут без такой воды, как байнурская!
Ушаков сидел минуту с неподвижным лицом. Вспомнилось, как в студенческие годы его по недоразумению избила шпана. Избила жестоко, и он пролежал в больнице почти две недели, возненавидел физическое насилие, с тех пор боялся открытых ран и крови… Но он узнал в больнице и другое: были люди несчастней его. Рядом лежал паренек, его сверстник, с голубыми глазами, девичьим лицом. Ушакова выписали, а парню не помогла ни одна из трех измотавших его операций. Он остался навек больным и горбатым.
После этого случая в минуты тяжелых раздумий о превратностях судьбы Ушаков не раз себя успокаивал: быть здоровым и сильным — вот великое счастье.
