— К вашему сведению, я тоже коммунист. Но если комсомольские организации будут не помогать нам, а поставят перед собой задачу контролировать нас, то что из этого получится?
— Мы не собираемся контролировать вас, на это есть партийные и советские органы. А мы просим выслушать, понять наши нужды и беды, рассказать, на что можем рассчитывать. Пригласим и секретаря вашей комсомольской организации. Общее дело от этого не пострадает. Скоро краевой актив комсомола. По поручению молодежи стройки, будут выступать на активе…
«Не хватало, чтоб имя мое трепали на ваших активах, — с досадой и болью подумал Мокеев. — Веселые времена. Такой дурак в крайком попрет и в ЦК напишет».
— Ну хорошо. Допустим, вы меня убедили. Только учтите, я человек занятой, сегодня я здесь, завтра в Москве, в Ленинграде… Меня могут вызвать в крайком, в горком, в исполком краевого Совета. Сам не смогу, главный инженер проекта приедет…
— И секретарь комитета комсомола! — подсказал Миша, вдохновленный тем, что если и не одержал полной победы, то предварительный бой выиграл.
— В этих делах я ему не начальство. Сами его приглашайте.
— Да нет, вы не обижайтесь. Конечно, я сам приглашу…
Миша ушел, а Мокеев, обхватив ладонями голову, с силой потер виски. «Сопляк! — озлобленно подумал он. — С истинным удовольствием дал бы ему коленом под зад. А ведь не дашь, ничего не поделаешь…»
Не успел Мокеев успокоиться, как заявился главный инженер Промстройпроекта, член комиссии по проверке работы института.
Поздоровались. Закурили.
— Приболел?
— Гриппую, — ответил Мокеев. — Ты вот что скажи, Сергей Григорьевич, разве ваш институт не привлекает никого со стороны?
— Лет пять назад привлекали. За двух таких совместителей я и шеф по выговору схватили. А у тебя набралось их двадцать один.
— Стало быть, на добрый десяток выговоров? — невесело пошутил Мокеев.
— Толку мало. Большинство работ отклонено заказчиком или признано неудачными.
— Москва тоже не сразу строилась, переделывалась и перекраивалась.
— Кстати, а тебе зачем нужно было идти в соавторы?
Больше всего Мокеев боялся именно этого. Какой-то кошмарный, воистину идиотский день. Прошло всего девять часов с того момента, как минутная стрелка указала на новые сутки, а неприятностей — за месяц не расхлебать.
— Я все-таки инженер, — обиделся Мокеев, — творческая пища моей голове тоже нужна.
— Разумеется, инженер. Но прежде всего руководитель и распорядитель кредитов.
— Так можно взять под сомнение все!
— Если задаться такою целью, то можно. Но качество, качество где? А как быть с теми, кто требует свои деньги назад?
— Ну знаешь, тут дело спорное. С заказчиком можно согласиться и не согласиться. Если даже дойдет до суда, то ничего они не докажут.
— Как знать!..
— А по-моему, этот товарищ, возглавляющий вас, слишком придирчив и скрупулезен, — заключил Мокеев.
— Председатель комиссии?
— Да, буквоед какой-то. Всю жизнь только и ревизует, учит.
— Напрасно ты так. Он не глуп, инженер, автор многих научных работ. В партийном аппарате сравнительно недавно. Ушаков пригласил.
Мокеев взглянул на часы. Было только четверть десятого.
— Все пишете и пишете, — сказал он. — Поднакрутите за неделю.
— Пока лишнего ничего не записали.
— Ну, а потом? — спросил осторожно Мокеев, хотя мог и не спрашивать, не с луны свалился.
— Соберем руководящий состав, доведем до сведения акт комиссии, ее выводы. Один экземпляр вам, второй в райком, третий в Госкомитет.
Мокеев ждал, пытливо смотрел в лицо собеседника. Наконец тот добавил:
— Это мое личное мнение, Модест Яковлевич, но, очевидно, тебе надо готовиться к разговору на бюро крайкома. О результатах нашей работы Ушаков велел ему доложить…
Вот чего больше всего боялся Мокеев.
В десять часов вошла Люба, несколько возбужденная, какая-то сияющая, без той напускной строгости, которая делала ее в глазах посетителей очень занятой, деловой. Минуту назад она говорила с «живым» писателем, и он очень любезно просил доложить начальству, что желает быть принятым.
— И зачем это я вам понадобился? — выходя навстречу, спросил Мокеев. — Прошу, прошу. Садитесь, пожалуйста!
Ершов весело рассмеялся, пробаритонил шутливо:
— Для истории, уважаемый Модест Яковлевич, для истории!
Это было вечером тридцать первого декабря. Ершов с дочкой только что испекли рыбный пирог, достали его из духовки и укрыли широким махровым полотенцем, чтобы румяная поджаристая корка отпотела и стала сочнее. Аромат топленого масла, печеной рыбы наполнил кухню, распространился по дому. Дробов сидел в гостиной, листал свежие предновогодние газеты.
— А не пригласить ли нам женщин? — спросил Ершов Катюшу. — С ними как-то уютней и веселей.
— Тетю Марину?
— Ее и Ксению Петровну.
— Надо и Сашку позвать! У него мать с отцом ушли на складчину и придут только утром. А Сашка один. Телевизор пусть с нами посмотрит…
— Совершенно правильно. И Сашку следует пригласить. Надеюсь, танцевать он умеет?
— Ну, па-па… При чем тут танцевать?
