Никто не стал уточнять: почему? Каждый знал, что Таня вложила силу и душу в свой первенец на Байнуре. Теперь, как и многие, будет переживать — не окажется ли Еловск в светлом оке Сибири злокачественным бельмом. Она успокоится, лишь когда завод начнет работать на полную мощность. А для этого нужно время.
— И последний вопрос, — сказал Ершов Кореневу, — это уже не относится к делу. Вы с Ушаковым, кажется, однокашники?
Они сидели в парткоме. С четвертого этажа хорошо были видны корпуса завода, огромная территория очистных сооружений, ТЭЦ, промбаза…
— Вместе учились в старших классах, вместе окончили вуз, на первых порах и в школе работали вместе…
Вот собственно все, что мог он сказать. Мог бы добавить, что не всегда между ними ладилось, клеилось. Были дни, когда жизнь ломала обоих, но, главное, не согнула, не отмела. Он, Коренев, никогда не считал себя непогрешимым, не считает и Ушакова. Но, если честно сказать, то таким, каким стал Ушаков, он больше Кореневу симпатичен. Нашел Ушаков в себе силы, чтобы отмежеваться от слабых сторон, подчинить себя главной цели.
— Спасибо, Дмитрий Александрович! Жду в гости.
Дома Ершова поджидала Ирина. Пролетом на Дальний Восток она сделала остановку в Бирюсинске, чтоб повидать его и дочь. Она спешила на съемки нового фильма в уссурийской тайге. Любимец публики, а точнее ребят, цирковой тигр Эму уже поджидал ее в Хабаровске.
— Не удивляйся, — сказала Ирина, поднимаясь навстречу.
На ней в талию черное платье со стоячим воротничком и большим золотым пауком на груди. На ногах капрон черного цвета, и лакированные, на высоком каблуке, туфли. Лицо загорело… Но это не был загар от щедрого южного солнца и ветра, а чуть глянцевитый, какой придают коже лучи кварца и крем.
— Вот заехала поглядеть на вас, — сказала она, с пытливой улыбкой всматриваясь в его лицо, очевидно, припоминая, каким оно было когда-то.
— Ну что ж, и на этом спасибо, — сказал он настолько спокойно, насколько мог.
До сих пор Катюша смиренно сидела напротив матери, а тут оживилась и, объявив, что пошла ставить чай, исчезла на кухне. Слышно было, как она наливала там воду, как чиркала долго спичками у газовой плиты и, совсем непонятно к чему, гремела чистыми тарелками.
На круглом столе лежали подарки: большая немецкая кукла с голубыми глазами и пышной прической, точь-в-точь какую купил Катюше отец лет пять назад. Дочь, собственно, в куклы не играла. Здесь же лежал веселый голубенький сарафанчик, из которого Катюша, наверняка давно выросла, лежала и толстая книжка, прочитанная Катюшей еще в прошлом году.
Уловив на подарках беглый взгляд Ершова, Ирина с чувством вины и досады, горестно покачав головой, сказала:
— А время течет. И ты, и Катюша совсем не те. Только, кажется, я осталась для вас по-прежнему блудной матерью и скверной женой. Вам меня трудно понять, и в своих убеждениях вы правы. Мне порой еще думается, что как человек искусства ты все же когда-нибудь меня поймешь… — И голос ее и жесты были печальны и сдержанны. Если она играла, то удивительно смело, небесталанно. — Своего я достигла. Мои портреты на крупных афишах не только в нашей стране… И фильмы идут с успехом… Да, идут!.. А вот… — И она так вздохнула, что он услышал в ее груди шум. — В общем, ребята, хотите или не хотите, но гостиницу я не заказывала. Надеюсь, что до утра у вас место найдется, а утром я улечу.
У этой женщины была здесь дочь. Сказать: уходи — Ершов не мог, не считал себя вправе. Жаль только, вечер пропал, можно бы поработать, сходить с Катюшею в парк. Пойти втроем — ни за что.
— Папа! Чай или кофе будем пить? — спросила Катюша, не переступая порог гостиной.
— Подожди, мой хороший, я только переоденусь, и мы вместе займемся ужином, — поспешила Ирина.
Она тут же переоделась в домашний халат, привезенный с собою, и, забрав из прихожей большую белую сумку, пошла на кухню.
Ершов взял газету и попытался углубиться в чтение, но ничего из прочитанного не понял. Мысли его смешались. Голос Ирины казался больше чем громким, доносился отчетливо, ясно:
— В этих баночках икра. Ты ведь любишь икру? Да! Одну раскроем, одну оставим вам с папой. Крабы раскроем, компот…
— Хлеб я сама нарежу, — сказала Катюша. — А вам дать консервный нож? Папа, ты не брал нож консервный?
— Он на окне! — ответил Ершов, понимая, что и Катюше не по себе в эти минуты. Когда-то он опасался, что Катюша потянется к матери, если мать позовет. Теперь понимал: такое уже не случится.
— Вот возьмите, — донеслось в подтверждение его мыслей.
Сели ужинать, и Ирина достала большую бутылку в причудливой упаковке.
— Кубинский коньяк! — сказала она. — Хотела привезти тебе ром ямайский, да поздно спохватилась, распродали. А вообще в Москве с продуктами хорошо. Неплохо и с тряпками. Достать можно все. И легче всего, знаешь, где?
— Где? — спросил вынужденно Ершов.
— В комиссионке. Не думай, не старое, в фабричной упаковке. Пять, десять рублей переплатил — и прекрасный импортный плащ. Чешские, польские, югославские и даже английские модные туфли…
