Тогда он, действительно, дружил с одной девочкой и даже однажды поцеловался с ней. Девочка была не очень чтоб очень — подслеповатая и трусиха, каких редко сыщешь. Но самые красивые девчонки их школы предпочитали дружить с пижонами из училища искусств.
Закончил работу он в полночь. Хозяйка забеспокоилась. Неделю назад на их улице хулиганы раздели пожилого мужчину. В доме был свободный диван. Но мальчишеское желание казаться смелым и сильным взяло свое. Он спустился с ее крыльца так важно, словно только что уложил на лопатки Поддубного, за углом же рванул в темпе лучшего марафонца.
Прошло много лет. Свою одноклассницу он не помнит даже в лицо. Зато вспоминал, и не раз, ту женщину… Помнил даже движения — легкие, гибкие, такие, как в танцах Испании, как у этой — у Помяловской. Только себе теперь мог признаться, насколько был глуп, осторожен, смешон. Но прошлого не вернешь. И, видимо, все, что ни делалось, делалось к лучшему…
Он посмотрел в сторону жены. Годы в ней заглушили женщину, превратили ее в штампованный образец «высокой морали и несгибаемой нравственности». Как остро он чувствует это, когда с ней сидит рядом Таня.
— Нет, Виктор Николаевич, я не могу согласиться с вами, — доказывала Ершову Таня. — До сих пор мы толком не знаем, будет или не будет строиться наш завод. Комсомольцы приехали со всех концов страны. А им все твердят и твердят, что загубим Байнур. Сколько же можно?!
Теперь Виталий Сергеевич понял, что за соседним столом речь шла не об узких брючках и неразделенной любви. Письмо комсомольцев в редакцию — правильно сделали!
Он ждал, что ответит Ершов, но Ершов не заговорил. Подошла официантка, и все стали рассчитываться. Тамара Степановна на прощание кивнула и первой вышла из-за стола. До него долетели только отрывки фраз:
— Наши ученые пользуются данными двадцатилетней давности…
— Смотря о чем данные, — возразил Ершов.
Виталий Сергеевич взглянул на Помяловскую. Та пристальным, странным взглядом смотрела вслед Ершову. Было в этом взгляде что-то необычное, не праздное любопытство…
Потом с минуту она сидела задумавшись, пока не поняла, что за ней наблюдают. Она посмотрела в глаза Ушакову и тут же заулыбалась. Она не заставила ждать — объяснила:
— Простите, но у вас на правой щеке сажа. Вы можете так и уйти, а мне будет стыдно — не подсказала.
— Спасибо, — он быстро достал платок, вытерся. — Сажи у нас хватает и летом.
— В Солнечногорске тоже. Не огорчайтесь. Мужчинам проще, а женщины любят одеваться в светлое.
— Так вы из Солнечногорска? — спросил он из желания продолжать разговор.
— Да! У меня здесь подруга. Час на электричке, и я в гостях. Сегодня пораньше приехала. Откровенно говоря, хочется побродить по магазинам. Все мы, женщины, немного тряпичницы.
— Простите, меня зовут Виталий Сергеевич, а вас?
— Ксения Петровна.
По чистой случайности их вкусы сошлись, и им принесли бифштексы.
— Мясо слегка суховато, — заметила она.
— Точно! — согласился он и тут же уличил себя в невинном подхалимстве. Мясо как раз было сочным и вкусным.
Она улыбнулась, прикрыла бумажной салфеткой рот, вновь улыбнулась:
— Не обращайте внимания на меня. Сегодня не выспалась. Дважды ночью звонили какие-то чудаки, спрашивали, какая будет утром погода. Печально, но так!
— При чем же тут вы?
— Все очень просто. Мой телефон пятнадцать шестнадцать, а пятнадцать пятнадцать — бюро погоды. Видимо, рыбаки или охотники, подзарядившись с вечера, перевирают номера. Иногда автомат неверно срабатывает.
Он пошутил:
— А что если это поклонники? Не завидую вашему мужу.
Она ответила не сразу. Очевидно, хотела понять, что кроется за этим простым и не так уж простым вопросом.
— У меня нет мужа.
— Вот бы чему никогда не поверил! — сказал он искренне.
— Был. Разошлись. Пришлось выбирать его или сцену.
— Вы предпочли сцену!
— Больше!.. Свободу!
Ему нравилась ее простая и непринужденная манера держаться. Ей чуждо было жеманство, кокетство, каким нередко грешат актрисы.
— Я не могу без людей и товарищей, — продолжала она. — У меня есть чудо-подруга. И, знаете, что она однажды сказала?
— Что?
— Сказала, что лучше иметь хорошего любовника, чем плохого к тому же ревнивого пьяницу-мужа… — Она слегка поежилась. — Простите. Я, кажется, разболталась…
— Нет, это вы простите. Я влез в вашу душу.
У него было странное ощущение: будто они давно уже знакомы, давно близки.
— Что моя душа?.. Актриса… — сказала она, и снова в ее глазах появился тот странный блеск, с каким смотрела она вслед Ершову. — Вы любите театр?
«Пятнадцать-шестнадцать», — вспомнил он номер ее телефона, но в его положении вряд ли придется когда-нибудь воспользоваться им.
— Да, театр я люблю.
— Будете в Солнечногорске, загляните к нам. Мы не зазнайки, но считаем театр наш лучшим в крае. У нас пополнилась балетная труппа, и мы решили поставить «Лебединое озеро».
— Спасибо. Воспользуюсь приглашением. — И он вновь пошутил: — А вдруг не достану билеты?
— С билетами я помогу…
Из столовой они вышли вместе.
— Мне туда, — указала она в сторону главной улицы, улыбаясь той мягкой улыбкой, которая так украшала ее.
