Морской воздух, не по-осеннему теплый, кленовые мягкие листья на краю гулкого бетонного поля, редкие, еще сонные огни города где-то там, куда бесшумно уносится от аэродрома пустынная лента асфальта, — все так знакомо, словно век прожил в здешнем краю. То же чувство испытывал Соколов и там, где накануне вечером падал морозный снег и деревянные дома поселка жались к медвежьему боку тайги, — свет из нешироких окон на пухлых сугробах казался ему светом отчего дома. Небесный скиталец, он всюду был своим и всюду — гостем. Огромную землю с крошечной деревенькой посередине он любил во всяком обличье и той особенной любовью, которую знают только летчики да моряки.
Экипаж отправился спать, один он, командир, остался на краю летного поля, словно удержанный чьим-то зовом.
Рассветный ветерок шевельнул старые клены за ограждением аэродрома, и как будто давние волны прошелестели у ног… «Хотите, я вас ждать буду?.. Долго-долго… Я люблю ждать…» Что это? Из позабытого сна, навеянного усталостью, или все-таки из яви?.. Нет, Соколов, не надо себя утешать, это не приснилось, было наяву — недаром беспокойство твое зародилось еще далеко отсюда, когда машину догнал рассвет перед промежуточной посадкой на зауральском аэродроме. Лимонно-алая полоса вставала за левой плоскостью самолета, озаряя удивительную, даже для летчиков, небесную рощу: бесконечная гряда облаков, казавшаяся ночью с большой высоты огромной весенней пашней, вдруг поднялась навстречу распушенными султанами, похожими на древесные кроны. Они были разной формы, но все одной высоты, словно кто-то с вечера широким взмахом руки разбросал по рыхлому облачному полю семена невиданных деревьев, и под холодными лучами звезд вырос гигантский смешанный лес. Дымно-алый огонь рассвета пронизывал его, пятная кроны пурпуром и кармином; кроваво рдели ряды пальм, отбрасывая тени на темно-багровые купы дубняка; бездонными провалами мелькали поляны, а за ними набегали перелески коралловых акаций и берез в рубиновых сережках; среди них тут и там кустились клены цвета красноватого янтаря. Они казались светлыми гостями в жутковатом небесном лесу, и Соколов с безотчетным нетерпением искал их взглядом, жадно рассматривал, пока проносились под крылом, и снова высматривал впереди на опушках полян.
Второй пилот, завороженно молчавший рядом, вдруг тихо вздохнул:
— А что, командир, в таком лесу погулять бы на пару с хорошей девушкой.
— С девушкой? — Соколов усмешливо покосился на молодой профиль соседа. — Ты представь, какие звери должны водиться в таком лесу… Не пошла бы в него добровольно ни одна девушка.
— Это со мной-то не пошла бы? — Летчик засмеялся с тем веселым снисхождением, которое молодые склонны проявлять в отношении старших, когда те берутся судить о девушках.
Соколов хмыкнул понятливо, отрешенно уставясь туда, где посветлевшее небо сливалось с кромкой облаков, превращенных расстоянием в темную, с красноватыми оттенками равнину… Был ли теперь кто-нибудь у Соколова, кто отважился бы гулять с ним в фантастических лесах, где среди чудовищных зарослей таятся не менее чудовищные звери, — он, пожалуй, не мог бы утверждать столь уверенно, как его юный коллега. А в прошлом?.. Но что прошлое, если в него не возвратиться и на сверхзвуковом дальнем корабле, способном опережать время, — ведь крылья, как и сама жизнь, уносят только вперед, а в прошлое существует дорога лишь для памяти. Но всякую ли память надо тревожить?
«Я буду ждать вас… Долго-долго…»
Откуда, зачем и чей голос в далях памяти, похожий на след инверсии на высотном ветру? Как будто еще существует, но уже размыт, исчезает навсегда, и никакой силой нельзя сохранить его, приблизить, удержать — вот-вот растворится совсем, и останется сквозная пустота. В небе он просто не верил в существование пустоты — какая же пустота там. где крылья повсюду находят опору? И тем более, разве может быть пустота на земле, где все так прочно, медленно и неизменно? Значит, нет ее и в памяти…
Над тучами вставало солнце, и таинственный небесный лес разом превратился в белесое стадо облаков, лишь по кромке его последний раз вспыхнули золотисто-янтарные клены, прощальным перезвоном отозвался голос турбин — будто прозрачные камни пересыпали из ладони в ладонь, и Соколов вздрогнул от этого янтарного звона.
— Гляди, командир! — восхищенно произнес сосед. — Прямо янтарное ожерелье. Вот такое надеть бы на шею любимой К.
«Даля!.. Ее звали Даля…» Соколова пронзило воспоминание, пришедшее как откровение перед собой. Она была, та, которая пошла бы за ним в самый фантастический мир, но этого мира испугался он сам. Испугался и не позвал… Есть пустота. Она там, где могло взойти что-то, но ничего не взошло…
