– Все плохо, Элла. Я должна тебя предупредить. Ему хуже с каждым днем. Дочь Сандрин заботится о нем, когда меня нет дома. Все происходит так быстро… Бывают дни, когда он в порядке – просто как будто немного устал, – а на следующий день сгибается пополам от боли. Доктор говорит, что рак распространился молниеносно. Он сидит у него в костях. Кристоф очень страдает. В больнице больше ничего не могут сделать, поэтому его отпустили домой. Он будет рад тебя видеть. Дай мне только закончить здесь, а потом мы поедем к нему.
Элла опустилась на стул и стала ждать. Ее внимание привлекла синяя фруктовая ваза, одиноко стоявшая в стенной нише. Хрупкая керамика выглядела так, словно ее разбили на несколько кусков, а затем снова склеили вместе прожилками чистейшего золота, которые пронизывали ее, как разряд молнии в темно-синем небе. Она пальцем провела по кромке. Соединение было безупречно: подушечка ее пальца ощутила лишь микроскопическую, невидимую глазу неровность там, где золото соприкасалось с глиной.
Подошла Каролин, натягивая жакет.
– Красиво, да ведь? Это техника называется
Каролин мягко взяла ее за локоть и повернула лицом к противоположной стене галереи.
Элла застыла.
По центру стены висела одна-единственная картина, самая большая работа Кристофа. Среди песчаных дюн спала молодая женщина, одна рука ее была совершенно беспомощно закинута за голову, золотистые волосы смешивались с прибрежной травой, потревоженной океанским бризом. Неуловимая улыбка играла на ее губах. В другой руке, на раскрытой ладони, женщина держала белую двустворчатую раковину.
– Картина называется «Медальон Нептуна», – сказала Каролин. – Каждый, кто ее видит, обязательно задает вопрос: «Интересно, о чем она мечтает?» Ее улыбка обладает тем же завораживающим магнетизмом, что и улыбка Моны Лизы, и все же она больше похожа на одну из картин Боттичелли. Многие, очень многие хотели ее купить, но она не продается. Она приобрела известность. Люди приезжают на остров Ре только ради того, чтобы посмотреть на нее. «Почему бы тебе не выставить картину в парижской галерее?» – спрашивают они удивленно. Но Кристоф отказывается. Она должна оставаться здесь, где он может ее видеть и где я буду за ней присматривать. А теперь вытри глаза. – Каролин протянула Элле салфетку. – Ради Кристофа ты должна быть сильной и веселой. Твое пребывание здесь станет для него лучшим лекарством.
Она закрыла металлические решетки на окнах галереи и тщательно заперла за собой дверь.
В спальне было темно, ставни плотно закрыты, сквозь них пробивался лишь слабый лучик света, деливший тени напополам. Муслиновые занавески лениво шевелились на вечернем ветру, но кроме соленого дыхания океана Элла уловила еще кое-что: тяжелый, затхлый запах болезни, смешанный с химическим привкусом лекарств и дезинфицирующих средств. Каролин приложила палец к губам и жестом пригласила Эллу подойти поближе к кровати. Кристоф лежал, откинувшись на подушки, и его изможденное лицо было умиротворенным, по крайней мере в этот момент. Сначала его дыхание казалось почти нормальным. Но, прислушавшись, она уловила кое-что, непрерывно меняющееся: легкие хрипы при каждом вдохе, говорившие о тревожных процессах, происходящих внутри.
Каролин потянулась, намереваясь взять его за руку и разбудить, но Элла остановила ее. Каждая минута, проведенная им во сне, несомненно, избавляла его от боли, терзавшей его изнуренное тело в минуты бодрствования. Она указала на стул у кровати, подняв брови и задавая беззвучный вопрос. Каролин кивнула и оставила Эллу сидеть там, в ожидании, когда он сам проснется.
В конце концов веки Кристофа затрепетали, а лицо исказилось от очередной волны боли, захлестнувшей его. Она взяла его за руку, а он открыл глаза и попытался сосредоточиться.
Он что-то прошептал, облизнув потрескавшиеся губы, и Элла наклонилась ближе, чтобы расслышать:
– Либо я сплю, либо умер и теперь нахожусь на небесах.
Она улыбнулась и покачала головой, нежно сжимая его руку.
– Ни то, ни другое. Я здесь. И я тебя не оставлю.
– В таком случае, – он тоже улыбнулся, – я намерен продержаться так долго, как только смогу.
Кристоф снова замолчал, и она сидела, держа его за руку, страстно желая, чтобы часть ее сил перетекла в его истощенное тело.
– Помнишь ту ночь в гостинице, когда Мона Лиза освещала маленькую убогую комнату?
Она засмеялась.
– Ну конечно же! Как я могу о таком забыть!
