Иногда мы создаем чудовищ, а иногда кто-то создает нас. Иногда мы шепчем что-то во тьме, а иногда тьма шепчет что-то нам. Часто ли мы являемся теми, кем себя видим? Однажды мы открываем глаза и понимаем, что не помним того, что натворили.
Annotation
Иногда мы создаем чудовищ, а иногда кто-то создает нас. Иногда мы шепчем что-то во тьме, а иногда тьма шепчет что-то нам. Часто ли мы являемся теми, кем себя видим? Однажды мы открываем глаза и понимаем, что не помним того, что натворили.
Морфий
– Даррен?
Женский голос вернул меня обратно. И в этот момент я даже не мог вспомнить, о чём думал секунду назад.
– Пожалуйста, называй меня Рейном.
– Почему? Это ведь даже не имя.
– Я знаю, Софья. И я говорил тебе тысячу раз, меня бесит моё настоящее имя.
Она медленно кивнула. Софья смотрела на меня, как монументальная скала смотрит на очередного приключенца, решившего её покорить.
– Ты выглядел потерянным. О чём ты думал?
– Не знаю… Я не помню.
Софья продолжала давить меня взглядом. Это был не простой разговор. Она пытала меня, снова. Хотела выпытать, что у меня на душе. Только я не знал. Или не понимал. Мне просто хотелось поговорить с ней, как раньше. Пусть даже ни о чём. Но в последнее время все наши разговоры превращались в пытку. Я закрыл глаза и начал массировать переносицу пальцами правой руки. Не то чтобы это давало какой-то физический эффект, но помогало мне вернуть самообладание.
– Что же тебя гложет… – небольшая пауза, – Рейн?
– Ничего. Уже ничего.
Я осмотрелся, будто забыл, где нахожусь. Мне всегда нравилась эта комната. В детстве здесь была моя спальня. Когда родители умерли, и дом достался мне, я переделал её в кабинет. В ней не было окон, никогда. Здесь я мог запереться в своём маленьком мирке и забыть о большом мире снаружи. Он проникал через тонкую щель между закрытой дверью и потолком, но растворялся во мраке, едва разгоняемом электрическим светом.
– Почему ты врёшь мне? – с укором спросила Софья.
– Я не вру. Я никогда тебе не врал. Просто я не могу объяснить то, чего не понимаю.
Сейчас она начнёт делать то, что умеет лучше всего. Зацепится за маленькую нить и будет раскручивать меня словно клубок. Я и сам не замечу, как выложу ей всё, о чём даже сам пока не подозреваю. Но это лишь временное облегчение, которое никогда не заменит мне мой морфий.
– Твоя тоска, о которой ты говорил мне много раз, она всё ещё терзает тебя?
– Сейчас… Вот прямо сейчас нет. Потому что здесь я не вижу мира за этими стенами. Но она вернётся, когда я выйду и выгляну в окно.
– У всего есть причина, дорогой мой друг. Откуда эта тоска берёт начало, как ты думаешь?
– Не знаю. Она преследует меня с детства. Каждый раз, когда я выглядывал в окно, это чувство целиком захватывало меня. Я чувствовал, будто нахожусь в тюрьме. Тогда казалось, что мне здесь просто не место. Что однажды я вырасту, уеду куда-то далеко, стану кем-то, и это чувство меня отпустит. И знаешь что? Ни хрена не изменилось! – Я отпрянул от спинки кресла и, согнувшись, поставил локти на свои колени. – Где бы я ни был, с кем бы я ни был, стоило выглянуть в окно, как это чувство вновь возвращалось. Будто я не там, где должен быть. Будто я в тюрьме.
Я надеялся, что Софья, что-нибудь ответит, как-нибудь прокомментирует мои слова, но в этот раз она молчала, в очередной раз вызывая у меня ассоциации с камнем.
– Только этой тюрьмой всегда был я сам.
