А его хитрая жена при виде него глупела, наслаждалась им и гордилась, с улыбкой следя за каждым движением супруга.
Тавр присвистнул.
— Таа-рэу! — прозвучали нараспев его слова. Рыцари зароптали, и Гидре подумалось, что отец настолько восторжен, что сейчас велит драконам сожрать всех явившихся сюда врагов. Жестокие правители древности иногда приносили подобные жертвы по особо крупным праздникам.
На его зов ответил, как всегда, восприимчивый Лукавый. Болотно-зелёный дракон в лунной лазури казался нефритовым. Он величаво поднялся из озера, став Тавру высокой тенью.
И Тавр развернулся лицом ко всем собравшимся, оставив Лукавого позади себя, будто сторожевого пса.
— При вас, — торжественно произнёс он. — И при тебе, бывшая диатрис.
Гидра изнеможённо посмотрела на него в ответ.
— Я по закону богов и людей надеваю эту корону. И пусть марлорды и марледи придержат все свои свидетельства: меня рассудили сами Боги, и моим единственным заверением будет дракон.
Он поднял корону над своей головой. Он короновал себя сам, как диатр из былых веков, и его дерзость и высокомерие внушали страх покорённым воинам.
Но эхо его слов ещё не отзвучало среди скал, как Лукавый повернулся к нему мордой.
Гидру словно хлестнуло презрением и ненавистью гордого зверя. Она застыла; а Лукавый без промедления выдохнул пламенем на корону и руки, что держали их. Поток пламени сорвал с Тавра всю плоть — лишь ноги повалились на землю.
Марледи Ланхолия завизжала в ужасе, туша свой подол.
Лётные штаны Гидры загорелись, но она не сдвинулась с места, в отличие от рыцарей, которые кинулись в разные стороны. Она смотрела, как Лукавый сжирает Тавра, будто Бархатца, и смеялась. Слёзы текли по её щекам, но смех наполнял Пруды жутким аккомпанементом. И даже когда сэр Арбальд потянул её за руку прочь, она продолжала хохотать.
Ведь её желание исполнилось.
Смотреть на тело Энгеля Гидра не могла — от этого её сердце рвалось в клочья. Она сперва молча бродила по шумным замковым коридорам. Её слух даже уловил нечто любопытное: воины обнаружили в подвалах недавно убитого тигра. Благородный зверь был зарезан ритуальным ножом, будучи на привязи у одной из тюремных решёток.
«Твои чары имели свою цену, но счастья они тебе тоже не дали», — подумала Гидра. И поняла, что ни это злорадство, ни что-либо другое не утешит кровоточащую рану в её душе.
Она отправилась к Мордепалу. Лишь её лётный супруг мог утешить её. Невозмутимость и потаённая злоба дракона напитали безутешную диатрис, и она отправилась летать над ночным морем, чтобы не дать себе погибнуть от тоски.
«Ты не исполнил своего обещания», — твердила себе Гидра, пытаясь отдать свою душу звёздам. — «Но и я не уберегла тебя, хотя ответ был всё это время перед глазами. Ты всегда всё делаешь плохо, Гидра. Всегда».
И лишь одно было причиной жить для неё: отец наконец-то помер.
Она не считала дней, которые провела в полёте. Мордепал охотился при ней на дельфинов и диких лошадей, а она не замечала ничего и не хотела слезать.
Но однажды звон колоколов всё же позвал их — и они мрачной тенью смерти полетели на остров Дорг.
Мордепал оставил её в Раале и отправился домой, к своему гнезду и Сакраалу. А она возвращалась в гнездо разорённое и опустевшее.
Сойдя с башни, она пала в руки Авроры. Теперь нежная фрейлина не поливала её слезами. Она решительно привела подругу в порядок, приодела её и надела ей корону диатрис обратно на голову.
— Ты не можешь просто стать кормом для детёнышей Мордепала, когда вся Рэйка ждёт тебя, — сказала ей Аврора сурово.
И Гидра очнулась.
Настал день Суда Гагнаров, учреждённого века назад для того, чтобы боги могли указать на того, кто займёт трон, если выбор не был определён законом наследия или законом дуэли. В тронном зале, при множестве облачённой в чёрное знати, предстали и Гидра, и марледи Ланхолия, и марлорд Вазант.
Впрочем, марлорд Вазант сразу же сказал, что противостояние с драконьими лордами его не интересует — и он выходит из состязания, если между его внуками и детьми кого-то из Ланхолии или Гидры будет обязательно заключён брачный союз.
«Старый слизень как всегда устраняется», — закатила глаза Гидра, стоя перед Иерофантом Мсарой на пару с матерью.
— Ваше Высокопреосвященство, — голос прекрасной марледи Ланхолии надламывался, она была вся одета в чёрное. Многие смотрели сочувственно на неё и на её выступающий живот. — Всяк тому свидетель, что мой супруг одержал победу честно по заветам Кантагара. И уговор их с диатром Энгелем был стар, как мир: кто победит, тот и получает корону. Тавр победил. И я ношу под сердцем его наследника. Значит, ему и быть владыкой Рэйки, а мне до срока — ди-регент Гидриар.
Иерофант Мсара тоже был в чёрном. В дни траура всякий служитель одевался, как последователь Схали, в неприметные тёмные обноски, будто церковь была лишена достатка и богатств. Он кивнул марледи Ланхолии, принимая её заявление, и та добавила:
