Довольно быстро добрались до дома Савватеева, который стоял на окраинной улице, почти в самом бору. Дом большой, старый, с почерневшими стенами, с сухим запахом. Окна, закрытые пожелтевшими газетами, не пропускали солнечного света, и в комнатах было прохладно.
– Садитесь, отдыхайте, – суетилась Дарья Степановна. – Я сейчас.
Рядом с высоким, сутулым мужем она, маленькая, быстрая, казалась подростком.
Мебель в комнате была старая: шифоньер, комод, стол на толстых резных ножках – все крепкое, прочное, застеленное вышитыми салфетками. На комоде – патефон, стопка пластинок в выцветших конвертах. За всем – недавняя вроде, но уже сильно отличающаяся от сегодняшней жизнь. Внешне она словно замерла, но это только внешне, потому что хозяева жили не в прошлом, а в настоящем. Пал Палыч дотошно расспрашивал о редакционных новостях, сердито выговаривал за опечатку на первой полосе и, обрывая самого себя, тут же сетовал, что июль нынче был сухой и хлеба прихватило жаром.
Вера ушла на кухню вместе с Дарьей Степановной. Савватеев, как только они вышли, резко повернулся и спросил:
– Я вот что, Андрей, напрямую – ты весь район в свои враги записал или половину?
– А вы хотите, чтобы я теперь бегал и плясал от радости? – Андрей тяжело вздохнул. – На душе погано, понимаете, Павел Павлович, погано. Кому верить?
– Себе надо верить, людям. Я тоже через такое прошел, но весь район во враги не записывал.
Андрей догадался, что Савватеев позвал его к себе не только передохнуть, что это наиболее удобная минута, когда можно о многом спросить, многое для себя выяснить.
– Павел Павлович, а верно, что исключали вас из-за Воронихина, когда заступились за него? Если удобно…
– А что ж тут неудобного. Был такой случай в биографии, Воронихин тогда председателем работал в колхозе. Подсчитал, сколько ему кукурузы надо будет, посеял, а все остальное – под хлеб. Нашлась добрая душа, доложила. Воронихина – в райком, с председателей долой. Я на бюро кричал – охрип. Но – большинством голосов. Помню, бюро уже вечером закончилось, пришел к себе в редакцию и не могу успокоиться, трясет всего. Что я мог сделать в моем положении? Схватил авторучку, накатал статью, напечатал в областной газете. Ну и всыпали мне тогда! Председатель райисполкома, помню, кричал – кроме топора ты у нас ничего не получишь! Напугал! Пошел в леспромхоз простым лесорубом. А потом волюнтаризм осудили, партбилет мне вернули, посадили на старое место. У нас бригадиром лесорубов Мешков был, хороший такой старик, все уговаривал меня остаться. Плюнь, говорит, на писанину, у тебя руки золотые, работай да работай.
Павел Павлович невесело улыбнулся, запустил пятерню в седые волосы, крякнул:
– Вообще-то ни о чем не жалею.
– А вы не задавали вопрос: почему так случилось, почему все быстро забывается? Хотя бы этот же Воронихин…
– Задавал. И не раз. Только я тебя наперед послушаю. Лады? Выкладывай, что думаешь.
Такого поворота Андрей не предвидел, и еще раз убедился, что пригласил его Савватеев для серьезного разговора. А Павел Павлович внимательно смотрел на него, ждал. И Андрей решил выложить все, ничего не оставляя за душой.
– Я как нараскоряку живу после этой истории. Многого не могу понять, просто в голове не укладывается. Вот взять нашего Воронихина. Ведь он жулика берет под крыло, а для людей у него совсем другое. Как понять, что почти у каждого крутояровского чиновника свой особняк, квартир им уже мало. А они ведь – послушаешь – высокие слова говорят. А народ чинушам этим не верит, потому что знает: для трибуны у них – одно, для жизни – другое. Проклятые ножницы получаются, которые знай стригут…
