Евсей Николаевич снова безнадежно закивал головой. Яков Тихонович молчком выругался. Бросай сейчас все дела и вызволяй старика. Как в той присказке – и швец, и жнец, и на дуде игрец. Никакая закавыка в деревне без него не обходится, и каждую из них он должен разогнуть по совести и по уму. «Чтоб вас мухи заели!» Но ругайся не ругайся, а надо идти искать старуху.
Яков Тихонович сделал рукой знак Евсею Николаевичу, чтобы тот не рыпался, сидел и ждал, а сам отправился на поиски, внутренне подбираясь, как перед вызовом к начальству. Огонь, а не старуха была у Евсея Николаевича. А вот и сама, легка на помине. Топает по улице, направляясь к своему дому. Яков Тихонович закурил и удобно уселся на лавочке – знал, что разговор предстоит длинный. Но на этот раз ошибся.
Старуха даже не глянула на него, даже «доброго здоровья» не обронила, не сбиваясь с быстрого шага, прошмыгнула мимо, достала из кармана фартука ключ и отомкнула замок.
– Евсей! – заблажила она. – Ты пошто мне ничо не сказал?! Эти свистушки над тобой посмеялись!
– А ты много слушала?! Налетела, как танк, рот открыть не дала.
Но старуха привыкла, чтобы последнее слово все-таки оставалось за ней. С ходу переключилась на Якова Тихоновича:
– А ты, бригадир, куда глядишь? Это ж надо додуматься, такие штуки со старым человеком шутить. Ему зимой нынче семьдесят годов будет! И что за народ за бессовестный пошел!
Яков Тихонович не возражал и помалкивал. Как бы дело не испортить. Дождался Евсея Николаевича, посадил его в кошевку и повез на конюшню. По знакомой дороге Пентюх бежал так охотно и быстро, что его приходилось придерживать. Яков Тихонович натягивал вожжи, а сам круче и круче отворачивался в сторону, чтобы Евсей Николаевич не заметил его улыбки, сдерживаемой из последних сил. Но тот был занят своим невеселым рассказом и глядел под ноги.
Вчера, когда он вернулся с поля и сдал в столовой пустую посуду, его попросили съездить на ферму и привезти оттуда две фляги молока. Евсей Николаевич маленько припоздал и приехал, когда дойка уже закончилась, а доярки, дожидаясь машины, сидели и обсуждали последние новости. Незаметно общий разговор съехал в одну сторону – на все лады костерили мужиков. И пьют много, и работают через пень колоду, и дома не хозяева, и вообще ничего толкового от них не дождешься, даже в сугубо мужском деле. Разговор как разговор, и потух бы он быстро. Но Евсей Николаевич послушал и вмешался. Достал из кармана свою мятую тетрадку, куда он мелким бисерным почерком заносил все газетные дискуссии, и начал просвещать доярок. Популярно им растолковывал, что эмансипация ни к чему хорошему не привела, что женщины зачастую сами виноваты, когда хотят быть в семье главными. Чтобы сказанное выглядело убедительнее, он дословно приводил цитаты и этими-то цитатами вконец разозлил доярок. Горластые, как грачи по весне, они подняли такой хай, что Евсей Николаевич сразу спрятал тетрадку в карман и взялся грузить фляги. Когда он притащил вторую флягу, то заметил среди доярок резкую смену настроения. Они уже не кричали и не ругались, а оживленно посмеивались. Но Евсей Николаевич особого внимания не обратил. Бабы! Что с них возьмешь? Он и предположить не мог, что они ему так отомстят.
– Сплю утром, сон такой хороший видел, про что – не помню, а помню, что хороший, сплю, значит, а она давай меня по лицу охаживать предметами, ну и шуму – полная изба.
– Какие хоть предметы-то? – едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, и не поворачивая головы, спросил Яков Тихонович.
– Ну, трусы, да этот… натитник. Новенькое все, с этикетками. Не пожалели, заразы! Пристала – кому это ты подарунчики такие носишь? Глашку Арефьеву, покойницу, и ту вспомнила. А прошло-то уж сорок лет. О, наши тяжкие!
– Ничего, Евсей Николаевич, рассосется.
– Рассосется, куда денется. Ладно, Яша, хватит про это. Насмешил на старости. Давай про другое. Семенное поле-то уберут? Успеют?
– Не знаю. От помощников отказались.
– А парень-то у тебя крутой. Наблюдаю за ним – крутой.
– Жареный петух этого крутого не клевал. То ему не так, это неладно. Честное слово, понять не могу. Вот дай ему все, хошь роди, хошь укради. Сварку достал, радуюсь, а он морду воротит. Не знает, как мы раньше за каждой железкой в мастерскую комбайны гоняли.
– Так, Яша, человек в жизни и устроен, чтобы ему всего мало было. Это ж психология. Если сегодняшним доволен, то в завтрашнее не захочется. Я вот тут недавно вычитал…
Евсей Николаевич полез в карман пиджака за своей заветной тетрадкой и вдруг дернулся.
– Нету! Тетрадку вытащила, холера! Ну разве это жизнь, Яша? Ведь убедилась, что не виноват, так все равно назло сделала, тетрадку вытащила! Яша, разве это жизнь?!
– Не убивайся, новую заведешь.
– Да зачем мне новая! У меня там все записи!
Но вот и конюшня. Яков Тихонович оставил расстроенного Евсея Николаевича и заторопился по своим делам, которых у него всегда было под завязку.
