А старый цыган и говорит: «Милая, а мы не одни, у нас лошадь. Заморозим – куда цыган без лошади? Пусти в хлев». И ведь пустила. Сама разрешила.
А наутро как набилось цыган в избу!
«Уйдём, уйдём! Мороз кончится – и уйдём!»
А мороз ещё сильнее. Потом что-то со мной случилось: ничего не жаль для них. Печь истопила, пирогов натворила, собралась печь, начинку делаю. Живут все у меня, весь табор.
И что ни день – всё новое. От печи меня отстранили, сами топят. Картошку варят, в погреб сами залезают. Говорят: хочется огурчиков, капустки, а я: «Берите, всё здесь». Ничего не прячу. Старуха уже пироги печёт, муки не жалеет. Песку не жалеет. Люди стали замечать, что я дурой становлюсь, исхудала. Приехала милиция, выпроводили их. По-научному – меня загипнотизировали. А по-нашему – омрачили, околдовали. Всего лишилась, всего! Ни муки, ни сахара, даже соль и ту увезли! Одеял нет, подушек, белья. И ведь ничего не жалко, только стыдно от людей. Девок своих жалко… Мать безумная…
Апрель выдался холодным. Одежда не успевала хоть чуть-чуть просохнуть.
Не удавалось уснуть. Из солдатской палатки, где мы жили, потихоньку выходили то один, то другой поисковики. Пристраивались у маленького костра. Разговаривали.
Руководитель поисковой группы города Кирова серьёзно заболела, ей предложили уехать.
– Как – уехать? Мы должны найти красные туфельки, спасти человека.
– Спасти человека?
– Да, спасти. Он приходит каждый день, смотрит на нас такими глазами, сердце останавливается: у нас опять нет вестей для него.
– Но это было так давно… Пора забыть и успокоиться.
– Успокоиться? Но это случилось с ним, знает всё только он, и ему хочется помочь нам в поиске.
– Но даже местные жители забывают названия деревень, а тут хутор. И где этот хутор? Всё заросло. Всё перепахано.
– Нет. Уехать невозможно. Будем искать.
И искали, то есть шли в лес, внимательно смотрели, нет ли закладных брёвен, камней, колодцев, какой высоты деревья на полянах. Да разве узнаешь когда-то обжитые места? Война всё сравняла, искорёжила, превратила в кучи камней, вырыла канавы, ямы. Но, кажется, внимательному, опытному командиру нашего отряда Виктору Валентиновичу Караваеву что-то удалось узнать. Местный житель привёл нас на какую-то тропку, попросил посмотреть, нет ли сломанных деревьев, без верхушек, уродливых. Мы шагами измеряли расстояние от тропы до деревьев. Он что-то высчитывал, сравнивал. Казалось, он стареет на глазах, стал каким-то серым, ушёл в себя, руки дрожали. Это было нам знакомо: местные жители иногда нас вели на место боёв, гибели партизан, плутали, потом признавались: «Всё изменилось. Не могу помочь». Плакали.
– Ребятки, – почти шёпотом, – здесь был хутор.
Видимо, недра далёкой памяти помогли справиться с волнением, что-то вспомнить.
Мы получили задание, начали работать.
– Если дом был здесь… значит, огород на солнечную сторону…
Виктор Валентинович определил задачи каждого:
– Представьте, что здесь был огород, ну, не огород, конечно, – огородик. Фашисты вытолкали из дома хозяев и уложили их тут, где были их грядки, где они любили трудиться, где знали каждую кочку родной земли. Теперь мы должны найти их останки. Должны…
– А почему уложили в огороде?
– Потому что в доме можно укрыться в непогоду, враг наступал. О партизанах не думали, конечно. Надеялись, что в случае возвращения прошьют пулемётными очередями каждый метр жилья. Сожгут, наконец.
Виктор Валентинович исходил эту землю задолго до Вахты, ему доверяли тайны этих деревень местные жители.
И мы приступили к работе. Буквально каждые десять сантиметров прощупывали, прислушивались к звукам щупов.
Но вот заметили какой-то приглушённый звук.
Да, такие звуки слышали мы, когда щуп касался человеческих костей. Начали работу лопатами, потом сапёрными лопатками. Так обнаружили два черепа, берцовые кости, кости верхних конечностей… Сомнений не было: мы подняли останки двух хозяев хутора. Но, по рассказам оставшегося в живых искалеченного человека, здесь были и его мать, и сестричка, та, что носила красные туфельки.
Поиски продолжили на следующий день.
Мы снова и снова измеряли расстояние до хозяйственных построек на другой стороне тропки. По рассказам, которые помнили жители, там молодая женщина хотела укрыть своих детей. Всё было уничтожено, никаких признаков, что здесь когда-то были двор, конюшня… Но что это? Мы заметили яму. На дне её росла какая-то высокая трава, края осыпались.
Опытные старшие поисковики прошли с миноискателем, потом стали работать щупами. Потом… (Это девяностые годы. Работали медленно, использовали сапёрные лопатки, ножи, щётки и щёточки.)
– Ба!.. Косточка!.. Берцовая косточка!.. Похоже, это ключица… Но какая же она маленькая!..
Так поднимали останки ребёнка.
В те далёкие девяностые считалось, что, если подняли останки (нашли череп и две берцовые кости – это останки одного человека), уже можно отчитываться!