Ника осоловело на меня пялится. Так, будто ее мозг выполоскали в соляной кислоте. Будто его вообще нет.
Я тоже заглядываюсь и совершаю тактическую ошибку, ослабляя захват.
Спрыгнув на пол, Ника открывает чемодан.
— Я в душ, — предупреждает. — А потом ты! — уже приказывает. — Мы с улицы даже руки не помыли. И вообще, что это за квартира? Душ с унитазом надо бы тоже продезинфицировать перед использованием… Кто здесь был до нас…
— Все сделаем, — соглашаюсь.
Пока идет к двери, продолжает тараторить на тему гигиены, а я глаз не спускаю с округлых ягодиц.
Затем, откинувшись на подушки, забрасываю руки за голову и недовольно пялюсь в потолок.
М-да…
— Если ты есть, Бог, помоги. Отец мой небесный…
Ни свадьбы, ни минета.
Так не пойдет.
[1] чувство собственной важности — прим. авт.
Глава 37. Мой парень Константин Олегович (ч)
Чувствую, как солнечный свет игриво падает мне на лицо и своим уютным теплом ласкает правую щеку. Это… приятно.
— М-м — Облизав распухшие, даже растерзанные губы, понимаю, дело вовсе не в зимнем солнце, проникающем из окна московской квартиры. — Ко-остя, — улыбаюсь еще с закрытыми глазами и нежусь под одеялом.
Мужские пальцы сухие, немного шершавые.
Мечтательно потягиваюсь.
Константин Олегович Мороз — глава администрации сурового Елкино и со вчерашнего дня… мой парень.
Парень…
Да уж!.
Сощурившись, смачно зеваю.
Понимаю, что в квартире вкусно пахнет едой и свежесваренным кофе — это радует, но, когда прямо перед собой вижу штаны защитного цвета, незамедлительно вскакиваю с подушки.
— Ты куда-то собрался?.. — пугаюсь сильно.
— Надо отъехать, Ника, — говорит Костя серьезным тоном, сжимая в руке свой мобильный телефон.
Мне тревожно становится. И страшно. Очень.
— Куда отъехать?..
Обычно так говорят про «мир иной».
— По делам.
— К отцу поедешь?..
— По делам, Ника, — повторяет, слабо улыбаясь.
Это смешно, да?..
Я умру, пока жду здесь одна.
— Можно, с тобой поеду? Боюсь за тебя…
— Не нужно ничего бояться. Я ведь сказал.
— Ну, ты ведь не один поедешь? С кем-то?..
— С Владом и Серегой.
А-а. Это вчерашние «газовщики»-спецназовцы. Влад тот, что с волосатыми ногами.
— Хорошо, я буду здесь, — немного успокаиваюсь.
Костя кивает и убирает телефон в задний карман. Четкий, загорелый пресс напрягается, Мороз без футболки. Снова плотоядно облизываюсь. Заколдовали меня, что ли?
— Я завтрак приготовил, пойдем.
— Сейчас, — скинув одеяло, лениво потягиваюсь. Забываю, что спала абсолютно обнаженной. Заметив, что мэрские глаза вмиг становятся заинтересованными, тут же снова кутаюсь в одеяло. — Даже не смотри... У меня этого секса за последние сутки знаешь сколько было?
— Я-то знаю. А вот ты вряд ли... — он усмехается и сразу же направляется на выход.
Деловой какой.
— Что это ты имеешь в виду, Константин Олегович? Чем ты тут занимался, пока я спала, — гипнотизирую рельефные мышцы на спине.
— Подрастешь — узнаешь. Подъем, Ника...
На душ — пятнадцать минут. Сушу волосы чистым полотенцем. Отыскиваю в чемодане свою нюдово-розовую пижаму и прикладываю к нижним векам прозрачные патчи.
— Это что? — захожу на кухню.
На длинном столе одинокая тарелка с белым «блином».
— Это твоя яичница.
— Странная какая…
— Ты сказала, что не любишь желтки. Я убрал.
— Ого.
Во-первых, как он это помнит, черт возьми?
Во-вторых… Глаза противно жжет. Елкинский мэр наотмашь бьет по моей сентиментальности и лишает дара речи. Никто и никогда для меня так не расстарался.
— Падай уже, что стоишь? — попивая кофе, небрежно приглашает. Как ни в чем не бывало. — И расскажи мне о себе.
— Хм. Что именно? — настороженно спрашиваю и беру вилку.
— Про детство, про родителей. Как они познакомились? Где ты родилась? Где училась? Я понял, что ничего о тебе не знаю.
— Ну, хорошо, — соглашаюсь. — Мама и папа познакомились здесь, в Москве. Они тогда учились в медицинской академии…
— Я уже понял, что Коновал — бандитский доктор.
— Да, но это давно было. Сейчас папа давно живет по закону и старается подальше держаться от криминала. Это резко стало модным в их тусовке. А мама у меня была хорошей, но я ее почти не помню. Когда забеременела, отец вынудил ее уйти из академии и посвятить себя семье, а сам вступил в группировку к Солнцевским.
— Солнцевские, значит, — иронично приподнимает брови.
— Это просто совпадение. Мама была Солнцева, как и тетя Феша. В общем, отца посадили в первый раз, потом во второй, а там и в третий.
— Романтика...
— Да, — морщусь. — Маме тоже надоело, и она уехала в родной город. К сестре, но меня ей отец не отдал, так сильно хотел наказать.
— Ты... переживала?
— Не знаю, честно. Отец часто плохо отзывался о маме, потому что я на нее похожа. Запрещал учиться в колледже, потом забрал документы перед поступлением. Мы поругались, я устроилась в больницу и переехала к тете Феше. А что по поводу мамы? Наверное, мне было легче с ней не видеться и не думать… ну, что она меня любит.
— А она любила?
— Не знаю... — подумав, отвечаю. — Папа… он хороший. Просто такой… со своей спецификой.
— Со спецификой, значит.
— Угу, он ужасно не любит, когда перед ним лебезят, а еще не любит трусов.
— Значит, подружимся.