— Жена ему денег на водку не дала. А он и догадайся! В столе дырку прорубил, просунул голову и топор положил рядом. Жена, не знамши, входит в каморку. А на столе — мужняя голова. Так и вдарилась без памяти. — Парень засмеялся и побежал рассказывать происшествие другому товарищу по смене.
В курилке Моисеенко снова заговорил о Гавриле Чирьеве, о том, что рабочие Морозова слишком уж терпеливые: хозяин на шее сидит и, видно, скоро и на голову сядет.
Слушать такое ткачи слушали, но сами в ответ — ни полсловечка.
Судьбину горькую ругать — это одно, к этому привыкли, а чтоб хозяина? Хозяин работу дает — кормилец.
Опять позвали Моисеенко в контору к браковщикам. Браковщик, лысый, румяный, круглый — кондитер, и только, — вскинул небесные глазки на ткача:
— Моисеенко? Книжечку пожалуйте.
— Покажите порчу на моем товаре.
— Пожалуйста!
Ткачихи, стоящие за спиной, держа в тощих руках горькие свои книжицы, замерли.
Браковщик развернул товар.
— Вот-с, извольте, не чист.
— Точно, не чист, — согласился спокойно Моисеенко и медленно спрятал книжку в карман. — Перепутали вы что-то. Этот товар не на моей машине сработан.
Розовые щеки полыхнули.
— Молчать! Молчать!
Моисеенко опять медленью достал книжку, рука толстячка рванулась, но ухватила воздух.
— Покажите мой товар и запишите мне за хорошую работу премию.
— Что?! — У браковщика в горле пискнуло от бескрайнего возмущения. — Вон! Вон! Берегись у меня.
— До свидания.
Моисеенко шел мимо обычной серой очереди ткачей и ткачих, и опять смотрели на него, не понимая и со страхом, но были и другие взгляды. Были злые — ишь какой особый выискался! Были кротко-радостные — нам за себя так не постоять, но, слава богу, есть все-таки люди поперечные злу. Увидал он и новое. Увидал женщину, с плотно сжатыми губами, всю в себе, не человек, а пороховая бочка.
«Эта браковщика-то и прибить сегодня может», — подумал.
Едва начал работу, подошла к нему Прасковья Чирьева. Она и вправду была очень хороша собой. Смуглая, как горянка. Брови к переносице, глаза карие, жаркие. На смуглых щеках румянец. Ямочка на подбородке.
— Анисимыч, будь человек, поди к моей машине. Погляди. Рвет нитки: то близна, то недосека. А мне теперь каждая копейка дорога.
Смотрит затравленно. Хорошие ткачи к чужой беде глуховаты… Да ведь и то — работа сдельная. Каждый о себе думает.
— Я тебе, Анисимыч, магарыч…
Засмеялся:
— Магарыч? Детям портчонки лучше купи.
Наладил ей оба станка.
А из-за соседнего уже другая ткачиха на него поглядывает. Пожилая, старуха почти, а может, и не старуха. Фабрика соки быстро сосет. Сам к ней подошел, помог.
Почет и уважение от ткачих на этаже заслужил, хоть свой заработок в тот месяц получился не больно велик.
Пришла зима.
Товары в лавке вздорожали: что заработаешь — проешь. Как-то Катя в сердцах сказала:
— В Анцыре, на краю света, и то лучше жилось.
— Люди здесь, Катя, как самая непроглядная северная ночь, — ответил Анисимыч. — Мы вдвоем работаем на три рта, а концы с концами только-только сводим. А у многосемейных что делается? Разуты, раздеты, голодны. Зашел я намедни к Гавриле Чирьеву на квартиру, а его ребята похлебку из картофельной кожуры варят. В деревне свиньи лучше едят.
— Сколько дал-то?
— Да сколько было, столько и дал… Жалеешь денег, что ли?
Она обняла его:
— Не денег. Тебя. Почернел ты, на маету фабричную глядя.
— Катя, что делать — ума не приложу. Здесь не рабочие, а рабы. Сами себя за людей не почитают. Ни гордости в них, ни сердца — один страх. У Морозова, вишь, хоть жесткий кусок, хоть черный, а все еда… Уходить надо отсюда! Смирновы в Ликине больше платят. До пасхи доработаем — и расчет. О себе пора подумать.
Ничего ему не сказала Екатерина Сазоновна. Только словам его нисколько будто бы и не обрадовалась. Сдавать, что ли, забияка ее, народный ходатай, начал? О себе вспомянул.
Однажды после работы прибежал Петр Анисимыч в библиотеку. Там целая толпа.
— Чего ждете?
— Да вот, читальщик наш пропал. А больно охота узнать, как у Чуркина дальше дела-то пошли.
Один из толпы спросил:
— Не ты ли, летом еще, говорил, что не хуже конторщика читать можешь?
— Давай прочту, поглядишь.
Все согласились, и Петр Анисимыч взял у библиотекаря «Московский листок».
Продекламировал несколько абзацев обычной пастуховщины о приключениях удалого разбойника. Слушали. И тогда Моисеенко «прочитал» свое:
— Чуркин был таким же фабричным, как все мы. Жил он на фабрике у Морозова, и было ему так же «хорошо», как всем нам.
Слушатели переглянулись, но стало им куда как интересно: Чуркин-то свой!
— Не вытерпел Чуркин измывательства мастеров, — «читал» Моисеенко, — не вынес бессовестных морозовских штрафов, и вот, поди ж ты, захотел быть разбойником-грабителем.
— Он бедных не грабил! — не сдержавшись, крикнул ярый слушатель Матвей Петров.
Ефрем тотчас поддержал дружка:
— А то, что богатых грабил, — не беда, у них много.
— Тише вы! — цыкнули на них мужики постарше. — Вишь тут какое дело! Не мешайте человеку правду читать!
