Майор, изображая Петра Ивановича, сделал насупленное лицо, напрягся, крепко сжал кулаки, раза два оглушительно крякнул, сказал басом: «Доктор, значит, ничего страшного у моего мальца? А то, может, каких таблеток особых надо или еще чего?» Доктор достал из холодильника банку варенья:
— Вот, это тебе от него.
Игорь представил старшего мичмана и улыбнулся. Вот уж неожиданность. Скорее всего, товарищ майор принес из дому свое варенье, Конев никогда бы не подумал, что главный боцман способен на такое. Он так и заявил врачу. Тот заверил, что нисколько не сочиняет.
— Ругал, наверное, меня.
— Нет, посидел рядом, пока ты спал. Потом ушел. Молча.
Матрос весело рассмеялся. Улыбнулся и доктор.
— Эх, сынок, ты не думай, люди на нашем корабле хорошие. Ну не пришли к тебе твои ребята, так ты для них пока никто, новичок, как в школе, понимаешь? Погоди, покажешь себя, подружишься с ними, а потом уже будешь всю жизнь о них помнить, поверь мне, старому.
— Товарищ майор, а ведь старший мичман Петрусенко посидел рядом, вы сами говорили.
— Видишь ли, твои ребятки еще год-два назад были беззаботными пацанами, с ветерком в голове, какой с них спрос. Вот пообтешутся на службе за три года, поймут кое-чего, да пройдет еще два-три года, чтобы эти свои соображения они осознали и закрепили, тогда и получится настоящий человек. А Петр Иванович… Ты знаешь сколько вашего брата матроса через его руки прошло? Он ведь, как школьная учительница, вас через сердце пропускает каждого. Очень душевный человек, потому и приходил, что переживал за тебя, волновался.
Конев промолчал. Он вдруг вспомнил, как споткнулся и грохнулся на юте, как больно ударили по затылку привязанные к вещмешку ботинки, какова была реакция старшего боцмана на невольно выступившие слезы. Ничего себе боцманюга с сердцем школьной учительницы!
Спорить не хотелось. Может быть, так и надо. У учительницы свои приемы, у военного человека свои.
От доктора веяло такой доброжелательностью, что Конев пожалел, когда тот ушел. Игорь откинулся на подушку, закрыл глаза и лежал бездумно, вслушиваясь в звуки корабельной жизни. По-прежнему гудели механизмы, доносились голоса, но они уже не вызывали грустных эмоций. Вдруг задрайки выкрашенной белой краской металлической двери вновь разошлись, просунулась чья-то черная голова:
— Эй, ты уже не спишь, слушай?
Это был тот самый матрос, который притащил Конева в лазарет. Матрос оттягивал нелепо сидящий на его мощной фигуре короткий белый халат с завязками. За пазухой оттопыривался сверток.
— Молодец, совсем проснулся. Как твой башка?
Конев показал большой палец. Матрос о чем-то пошептался с санинструктором, вынул из свертка пачку кок-чая, печенье, изюм:
— Доктор каюту пошел, спат будет, а мы чай пит будем, брюхо полоскат, разговоры разговариват будем.
— Яхши, джура.
Гость чуть не выронил гостинцы от неожиданности:
— Откуда такой слово знаешь?
Конев подражая среднеазиатскому акценту, важно сказал:
— Сильно не торопись, сейчас тебе все ясно будет.
Из училищных преподавателей ему нравился Тулан Хусанович Туланов, узбек. И Конев научился у него не только игре на скрипке.
— Он коренной москвич, родители у него москвичи. Человеку нравилось, Тулан Хусанович любил и повторял всякие словечки типа «яхши», «хош-хоп». Ну, а если был недоволен, то стучал по деке смычком и быстро-быстро повторял: «Яман, яман», плохо, значит. Правильно перевел?
Шухрат едва сумел прийти в себя. Он растерянно кивнул, потом подумал, что сегодня вечером Рустам будет удивлен не меньше его. Конев с большим удовольствием понаблюдал за реакцией на свои слова, прищелкнул языком и спросил:
— А тебя как зовут?
— Шухрат, полный имя Шухратбек будет. Давай знакомиться.
— Меня зовут Игорь. — Конев сел, приложил к повязке ладонь. — Нет худа без добра, если бы не это, наверное, не познакомились бы друг с другом, на корабле людей много. Я в боцманской команде, а ты где прописался, Шухрат?
— Ты? Боцман? — Шухрат, хлопотавший у тумбочки, посмотрел на тонкую шейку паренька, потом потрогал свои литые мускулы. — А я гидроакустик. Гражданке я тракторист был. Ну как, швартовы легкие?
— Эй, не устаешь кнопки-то нажимать? Чудило, ты ничего не понимаешь. Я, когда уволюсь, в крайнем случае могу в любом портовом ресторане пиликать на скрипке. Подумаешь, три года канаты потягать. Все равно потом поменяю тросы на струны.
— Пальцы будут не те, Игорь.
— Лишь бы душа не грубела, Шухратище. А бывает…
Конев вовсе не собирался рассказывать новому приятелю о стычке со Зверевым. Потом, мало ли, вдруг эти ребята знакомы или, что еще хуже, Шухрат тоже сторонник стариковства. Он сам слышал, что годки не любят, когда кто-либо из них заступается за молодых. Но Шухрат ждал и пришлось все рассказать, внести ясность.
Уразниязов выслушал и, сурово сдвинув брови, сунул пареньку под нос увесистый свой кулак:
— Видишь? Толко скажи, крепко буду заступаться. Откуда берется такой гад? Ему самый место турма. Сильно обижал?
