— То, как он произносит: «Дорогой друг»... Его высокомерное безразличие, какие он выбирает бары, рестораны... манера подзывать метрдотеля, разговаривать с барменом... он чувствует себя в своей тарелке, что там говорить! Более того, он обращается с тобой так, что ты рядом с ним чувствуешь себя деревенщиной. Симон, брат Марселины, все это воспринимает как должное... Марселина и та смирилась.
— А ты?
— Я?.. Я же тебе сказал, я ему должен.
— Ты ему, часом, не завидуешь?
— Можно еще воды?
Клавьер улыбнулся.
— Все говорит о том, что я прав. Даже жажда, — сказал он.
Он взял стакан и исчез. У меня разболелась голова. Все эти вопросы... да еще те, что я задавал себе сам... Боже, до чего все надоело! Никто не сможет мне помочь. Клавьер выпишет успокоительное, выразит надежду и отправит восвояси. И все вернется на круги своя. Не следовало мне приходить.
— На, выпей.
Он протянул запотевший стакан. Я чувствовал, как ледяная вода проходит по пищеводу, и потихоньку массировал живот. Он сел за стол и взял записную книжку.
— Это может продлиться долго, — сказал он. — Ты принадлежишь к тем больным, которые любят свою болезнь. Я могу помочь тебе. Вылечить тебя — это другой вопрос. Все зависит от тебя. В первую очередь мне бы хотелось, чтобы ты вернул долг этому Сен-Тьерри. Сколько ты ему должен?
— Два миллиона старыми франками.
— Не Бог весть какая сумма. Займи. Я думаю, что ты легко получишь кредит на семь лет. Тебе придется выплачивать тридцать пять тысяч в месяц. Самое главное — вернуть долг. Хотелось бы также, чтобы ты перестал на него работать. Ты говорил о реставрационных работах в замке. Там большой объем?
— Нет. Обвалилось около двадцати метров стены вокруг парка. Ее просто нужно поднять. Надо также переоборудовать старые конюшни. Они стали слишком тесными. У Сен-Тьерри есть свой собственный «мерседес», а у Марселины — 204-я модель. Мне предстоит построить современный гараж. Заказ я получил от отца.
— Откажись.
— Это мне позволит видеться с Марселиной, если она приедет в замок.
Клавьер заглянул мне в глаза.
— Увидитесь где-нибудь в другом месте!.. Да отделайся же ты от них! Во-вторых, ты должен бросить пить. Но если не принять радикальных мер, то ничего не получится. Тебя нужно вылечить от алкоголизма, старина, ни больше ни меньше. Повторяю — две недели в клинике. Согласен?
Я кивнул головой.
— Завтра и начнем, — сказал Клавьер.
— Дай мне время привести в порядок дела, уладить кое-что.
— Ты ведь хочешь ей позвонить, спросить совета? Я угадал? Где она сейчас?
— В Париже. Мне хотелось бы с ней увидеться, прежде...
— Ален, старина, ты хоть понимаешь, что причиняешь мне беспокойство?.. Тогда сам назначь день.
— Что ж. Сейчас март... Скажем, в начале апреля?
— Идет. Вот адрес.
Он быстро записал в блокноте, вырвал листок.
— Предупредишь меня накануне... Обещаю тебе, что почувствуешь себя родившимся заново. Когда ты станешь, как все, ты найдешь выход, черт возьми! Если нужно порвать, порвешь с ней, а не превратишься в какого-нибудь горемыку! Согласен?
Он проводил меня до двери, похлопал по плечу, открыл лифт.
— Пока же постарайся избегать бистро, если можно. До скорого!
Я спускался вниз, несколько успокоенный. Порвать! Я думал об этом уже давно. Несколько раз случалось, что я принимался за письмо. Но я никогда не шел до конца. Можно порвать, если озлобишься на кого-нибудь. А я ничуть не сердился на Марселину. Напротив, для меня она — роскошь, праздник, радость жизни...
Площадь Жода находилась в двух шагах. Опускалась ночь, с гор дул холодный ветер. Совершенно машинально я зашел в «Люнивер».
— Виски!
Она — мой свет! В памяти всплывали слова Клавьера. Он раскрыл мне правду, как в воду с головой окунул, дыхание аж перехватило, и правильно сделал. Мне следовало наконец признать, что я охвачен не страстью, не исступлением. Сильные страсти, крайние меры — не для меня. Тем более не для Марселины. Мы оба страдали от смутной неудовлетворенности, необъяснимой печали. И когда мы встречались, нам становилось не так зябко. Между нами как бы вспыхивал огонек, к которому мы протягивали руки, поворачивались лицом. Кроме того, нас объединял общий враг!
Виски обожгло горло. Я долго кашлял и, заказав рюмку коньяку, дал себе слово не пить залпом... Да, мы много говорили о нем. Нам нравилось бунтовать. Едва встретившись, например, в гостиничном номере, едва обменявшись быстрыми поцелуями, она начинала:
— Знаешь последнюю новость?
Она раздевалась так, как если бы перед ней стоял Клавьер, кипела злобой, появлялась обнаженной из ванной, держа в руке зубную щетку, губы в розовой пасте.
— И тогда я ему ответила...
