— Месяц? Гораздо раньше… А, Людовик?… Это было на Пасху. Когда я увидела ее впервые, такую элегантную… Людовик мне сказал: «Это с телевидения», — а я ему в ответ: «Это к Ламиро. Они, наверное, нашли нанимателя дома». Вот видите: апрель, май, июнь, июль — четыре месяца. Да вы же знаете лучше меня.
— Да. Четыре, — подтвердил Дюваль.
— Только она не все время здесь была, — вмешался бакалейщик, — то уезжала, то возвращалась, возможно, ваша жена думает о том периоде, когда она пробыла здесь дольше всего.
— Как бы там ни было, бедный месье, я понимаю, как вы озабочены, — сказала бакалейщица.
Целых четыре месяца! Невероятно! А частые отлучки Вероники? Есть ли тут связь? Он вошел в дом и, не решаясь открыть ставни, всюду зажег свет. Он исследовал дом с подвала до чердака, стараясь разобраться, что принадлежало Ламиро, что Веронике, а что незнакомке. Это оказалось очень нелегко. Все находилось в ранней стадии переезда, а катастрофа, видно, прервала задуманное. Но что? Он обошел парк и фруктовый сад, который находился позади дома и отделялся от деревни только плетнем. Прекрасный дом со всеми удобствами: вода, газ, электричество, мазутное отопление, телефон. И все на имя Дюваля. Зачем, господи, зачем?
Он не отважился позавтракать в доме, а выбрал для этого уютный ресторанчик над Луарой, откуда был виден огромный замок Май и река, величественно текущая к востоку. Потом снова вернулся в «Гран Кло», чтобы докончить расследование. Водопроводчик не обманул: в шкафу полно белья, в ящике столика для посуды — столовое серебро. Остается только здесь обосноваться, и для этого все готово! Пока же лучше пожить в гостинице во избежание щекотливых вопросов. Рауль снова поехал в Блуа и в одном из кафе настрочил мэтру Фарлини и мэтру Тессие по письму, где не обещал скорого возвращения в Канн. Потом он еще написал просьбу в банк о переводе счета в Амбуаз. Затем порвал все письма. Нет, не надо писем… Они, возможно, ответят, начнут спрашивать, выяснять. Это неблагоразумно. Остается лишь научиться спокойно считать часы и дни и жить подобно лишайнику на стене. Нужно увеличить время приема пищи, чтения газет, научиться ждать.
— Гарсон! Дайте, пожалуйста, железнодорожный справочник.
Необходимо самому поехать в Канн, все уладить. Сменить обстановку.
К концу полудня Рауль позвонил в больницу. Состояние прежнее. Хорошо. Больная немного поела. Очень хорошо. Он навестит ее через три дня. Ему нужно кое–что уладить в Канне.
— Счастливого пути, месье Дюваль.
— Спасибо.
Как, оказывается, приятны все эти предотъездные волнения и суета. Чемодан. Газеты. Ожидание у кассы. «В Канн туда и обратно. Первым классом». Жаль, что нет возможности уехать в Венецию, Константинополь или вообще на край света.
Ночной поезд был почти пустой. Дюваль тотчас уснул. У него будет время подумать о завтрашнем разговоре.
Открыв глаза, Дюваль обнаружил, что уже утро, за окном море и много света, радость сиюминутного бытия. Придя домой, он принял ванну и уже в половине одиннадцатого был перед мэтром Тессие и бормотал что–то насчет отказа от развода.
— Понимаю… понимаю, — соглашался адвокат.
— Она, наверное, навсегда останется калекой. Конечно, в таком случае…
— К тому же более осмотрительно в вашем положении оставить все как есть, — говорил мэтр, не веривший в подобные чувства. — Имейте в виду, что я всегда в вашем распоряжении. При малейших затруднениях звоните мне… без стеснения или пошлите записку, избегая уточнений… Нам лучше встретиться. Конечно, все это печально.
Адвокат без труда играл свою роль, Дюваль — вполне убежденно — свою.
— Желаю все уладить, — сказал мэтр Тессие, провожая Дюваля. — Испытание иногда бывает лучшим советчиком.
Уф! Кажется, адвокат нейтрализован. С нотариусом посложнее, он любопытнее. Дюваль сел в автобус до Ниццы и позавтракал в старом городе. Надо бы, наверное, заранее предупредить о визите. А вдруг Фарлини не будет?… Но нет. Нотариус был на месте и тотчас пригласил Дюваля пройти в кабинет, встретив его с большим радушием.
— Скорее расскажите, что же произошло. Я в курсе событий из «Утренней Ниццы»… Присаживайтесь.
У нотариуса был такой искренне взволнованный вид, что ему можно было простить эту роль, если он даже и играл немного.
— Совершенно глупая авария, — сказал Дюваль. — У моей жены был «Триумф» с откидным верхом. Из–за неправильного маневра машина сошла с дороги… и вот… травма черепа, правосторонний паралич.
— Это ужасно, — прошептал Фарлини. — Бедный мой друг! Если бы вы знали, как я за вас огорчен! Как я вам сочувствую! А паралич, он что, пройдет?
— К сожалению, нет. У врачей почти не осталось надежды.
— И что же вы будете делать?
— Пока что я спешу. Не может быть и речи о возвращении в Канн. Я приехал ненадолго, чтобы уладить кое–какие срочные дела. Я бы хотел просить банк о переводе счета, поскольку думаю обосноваться в Турени.
— Как! В Турени?… Вы хорошо все обдумали?… Зима в тех краях не для больного, не навредить бы.
Фарлини уселся на угол стола.
— Это не мое дело, — продолжал он, — но не делаете ли вы ошибку…
— Я уже присмотрел дом, — сказал Дюваль.
— Уже?!
