– Прикрывай нас! – заорал в ухо старшине Жора (тот кивнул), и, запихав с Петькой за ремни по несколько гранат из мотоциклетных сумок, они ужами поползли на выстрелы.
Немецкие, с длинными деревянными рукоятками гранаты как нельзя лучше подходили для прицельного метания, да и летели вдвое дальше, чем наши. Между тем, присоединяясь к беснующемуся пулемету старшины, из кювета дружно ударили два ППШ, и от стен строения полетела каменная крошка. Далее один за другим прогремело шесть взрывов, и наступила тишина. Звенящая и напряженная.
– Сдавайтесь, суки! – заорали из кустов, растущих сбоку от дома, Перевозчиков с Кацнельсоном, а возникшие у фундамента Морозов с Дорофеевым, швырнув в два оконных проема по «лимонке», нырнули туда вслед за разрывами.
– Порядок, братва! – вскоре донеслось из-за стен, после чего Дим оставил раскаленный пулемет и вылез из коляски.
Когда он вошел внутрь, глазам представилась неприглядная картина. По всему кисло воняющему взрывчаткой помещению были разбросаны подплывающие кровью тела немцев различных родов войск, а посреди всего этого разгрома стояли разведчики.
– Тринадцать рыл, – обернулся Кацнельсон к старшине. – Хорошо мы их уработали.
– Кстати, Миши Луценко больше нет, – добавил Перевозчиков. – Они его срезали первой очередью.
– Я это понял, – нахмурился Дим. – Хороший был парень.
Затем, ступая по россыпи гильз, они направились во вторую, меньшую, половину (где валялись еще семеро) и, взглянув в угол, побледнели. Там, распятая на железной ржавой кровати, лежала девочка лет двенадцати, с раздвинутыми окровавленными ногами и забитым в рот кляпом. Ее мертвые глаза были широко открыты.
– Как их земля носит? Это ж звери, – прошептал побелевшими губами Перевозчиков.
– Ее надо похоронить, – играя желваками, прохрипел Жора. – Вместе с Мишкой.
В наступившей тишине под бетонным полом что-то зашуршало, разведчики насторожились. Ступая на носках и держа наизготовку автомат, Кацнельсон, подошел к валяющемуся у обрушенной печи листу железа, заваленному осколками битых кирпичей, и отгреб их ногой в сторону. Под ними открылся темный проем.
– Вылазь, гады! – передернул он затвор, и в проеме показались дрожащие руки.
Затравленно глядя на моряков, из него поочередно вылезли два полицая в черной форме, с белыми повязками на рукавах.
– Хлопци, не вбывайтэ! – рухнув на колени, завопил первый, а второй дробно стучал зубами.
– Так вот вы какие? – приблизил к нему лицо Левин. – Детей насилуете?
– Это не мы! – отшатнулся тот. – Немцы!
– Где основная группа, тварь? – прошипел Вонлярский. – Говори, быстро!
– Они уехали ночью на трех машинах к перевалу.
– Сколько?
– Человек пятьдесят или чуть больше, вместе с генералом.
– Ну а вы за ними, – сделал Дим шаг назад, громыхнула очередь, и полицаи засучили на полу ногами.
Спустя десять минут, оставив накрытых плащ-палаткой девочку и Мишу снаружи у входа, мотоциклы помчались дальше. Когда вынеслись на перевал, он именовался Байдарские ворота, Дим поднял вверх руку – «стоп», а Перевозчиков вскинул к лицу бинокль, осматривая открывшуюся перед ними долину. Судя по ней, война прошла и здесь, что подтверждалось чернеющими в разных местах воронками, наличием траншей и брошенной немецкой техникой.
– Вон там что-то есть! – кивнул в сторону дальнего леска Василий, и «Цундапы», переваливаясь на рытвинах, заурчали в его направлении.
На опушке, в терновом кустарнике стояли три сожженных грузовика, а в траве виднелись многочисленные следы. Они вели в горы.
– Ищи теперь ветра в поле, – в сердцах матюгнулся кто-то из ребят.
– Сообщим в штаб, их там прищучат, – не согласился старшина. – Без снаряжения и жратвы в горах много не напрыгаешь.
На обратном пути разведчики похоронили девочку под раскидистым кленом у ручья, а погибшего друга забрали с собой, решив упокоить его в братской могиле на Сапун-горе. Чтобы он всегда видел море.
