— Ладно, ампутируешь после возвращения! — Гарпунёр наградил Питера таким же мощным шлепком, что и Михеля на палубе.
— Силу некуда девать, чертила морской, — поёжился Питер. — Ежели ручонки чешутся, сходи лучше Корнелиуса вот так вот охлопай да выхлопочи заодно по порции грога. В океане, разумею, зябко. Впрочем, как всегда.
— Вот именно, чешутся, но — до китов! Мочи прям нет, как давеча у ландскнехта. Вот представь, Питер, что ты — похмельный китяра, а я, к примеру, Йост, бравый гарпунёр.
Питер мигом очутился в дальнем углу и уже оттуда, с безопасного расстояния, запричитал:
— А вот это ты врёшь, Йост! Не бывает, как всем ведомо, в мире богоданном похмельных китов!
— А вот мы сейчас пойдём и поищем таких в море. Короче: все наверх, готовимся к походу! Потому и медпомощь твоя откладывается. Больной он человек, я и так вижу.
— Лодырьё он, каких свет не видывал! — заговорил сразу Виллем.
— Так что с того? Его ж доля уменьшается, а твоя растёт, — отпарировал Йост.
Виллем зашлёпал губами, что-то мучительно соображая, и Михель со страхом ждал его вердикта. Вдруг да откроет истинную причину, по какой нельзя его на буйсе оставлять ни под каким видом?! Однако досообразить лекарю не дали: уволокли общим потоком наверх. Михелю очень хотелось многозначительно подмигнуть Яну — «мол, наша берёт, готовьсь», — аж глаз зачесался, да побоялся провалить дело: вдруг да сигнал сей немудрёный перехватит чужой зрак? «Что, если жирный окорок Корнелиус заартачится вконец либо отбрешется? Усадят ведь Яна тогда на вёсла... Ну да я его потом обменяю: на бочонок воды, мешок сухарей, а то и просто на обещание не разносить шлюпку пушечным ядром... Там видно будет... Хотя сам бы я ни за что не отдал: коль так и так подыхать, так уж хоть потешиться напоследок над мальцом... А ещё не след забывать, что если Яна усадят-таки в вельбот, расклад резко поменяется: то ли мы вдвоём на Адриана, то ли я — в одиночку — и на шкипера, и на кока. А у Корнелиуса ведь по дюжине ножей всегда под рукой».
Михелю вдруг воочию привиделось, как кок укладывает его, выпотрошенного и набитого взамен потрохов разварным горохом, но ещё на удивление живого, на огромный противень и — в печь! Брр, померещится же такое...
«Подобраться к люку, послушать? А вдруг кто-нибудь что-нибудь как обычно забудет, да и прискочит в кубрик в самый распоследний момент?..»
— Ян, голубчик, ты, когда всё уляжется и немного освободишься, принеси мне воды.
— Так вон ведь бочонок с кружкой — прямо у изголовья! Нарочно перенесли. Дотянуться вполне можно.
Вот у глупых людишек завсегда так: бряцают словами, что зелёные рекруты оружием, о последствиях не думая. Почудилось, нет ли, что все прочие как-то насторожились? Выкручивайся теперь из-за этого олуха...
— Ты не понял, вернее, не дослушал. — Михель добавил в голос досады; скорее даже не досады, а лёгкой укоризны: — Я просил немного забортной воды на компресс. Помогает, говорят...
Под его пристальным взглядом Питеру ничего не оставалось как только согласно кивнуть.
Едва кубрик опустел, Михель, приподнявшись на локтях, плотно приложил ухо к борту «Ноя», пытаясь если не подслушать, то хотя бы не пропустить момента спуска вельбота на воду.
Как всеми и предсказывалось, Корнелиус без особого восторга принял новость о том, что ему придётся сменить мутовку на весло. Быстро сообразив, что на его тяжкую долю всем плевать, он начал упирать исключительно на общественный интерес:
— Да я-то что, вот как вы будете без горяченького?
— Ничего, напечём свежей китятины на скорую руку, да добряк шкипер бочонок джина на радостях отворит.
— Я тебе отворю! — тут же отреагировали от штурвала. — Захлебнёшься на радостях.
— И всё ж таки: почему не Ян? Мальчонка крепенький, да и морскую закалку надо ж когда-то ему получать.
— Имей совесть: паренька от единой капелюшечки крови падучая, того и гляди, хватит, а тут киту полное кровопускание делать! Перевернёт нам в истерике вельбот — то-то мы вдосталь набарахтаемся. Так застынем, что никакой твой особенный «ледокол» нам уже не пособит, хоть бочку его замеси.
— К тому же такую стряпню, коей ты нас потчуешь, любой сварганит: хоть эпилептик, хоть паралитик, хоть хромой, хоть слепой.
— Говори как на духу, — цепко схватил Корнелиус Яна за рукав, — стряпал ли когда?
— Хоть воду, парень, держи в котле кипящей! А Корнелиус вернётся — что-нибудь да набросает.
— Я могу и сейчас бобы зарядить, — втайне Корнелиус решил сильно переборщить, чтобы обязательно пригорели. Тогда все шишки — на Яна, подтвердив его, кока, незаменимость. Но в последний момент профессиональная гордость остановила: — Только они ещё не перебраны... Ладно, что мне, впервой что ль в вельботе ходить?.. А вообще вы, ребята, покушаетесь на святое морское правило: кок должен находиться всегда в тепле и сытости! Тогда и кораблю обеспечена удача. — Корнелиус уже смирился с тем, что место его — на банке, и теперь только словесами цеплялся за палубу «Ноя».
