По дороге на Стрельбище, снова уже в который раз он думал о снаряжении в верховья Яика похода за дубовым лесом. Раз аборики оттуда свои плоты пригоняют, то почему бы и дарпольцам уже этой весной их не пригнать. Однако вряд ли кого из воевод в разгар зимы обрадует такой поход. Хоть ты сам в него отправляйся.
На длинной, в полверсты, вырубке заканчивались последние приготовления к испытаниям. Ратай, в свои девятнадцать лет чудо-оружейник и чудо-придумщик, чьё способности уже давно никем не оспаривались, даже не удостоил князя приветствия, лишь быстро глянул и продолжал готовить свой камнемёт к действию.
Это были уже шестые испытания Большой колёсной пращницы. Замысел Ратая был весьма заманчив: не возводить во время похода всякий раз новую Большую пращницу, а иметь готовую под рукой — скинул чехол, удлинил коромысло, насыпал десять пудов земли в корзину противовеса и метай по пять пудов камней на двести — триста саженей, легко разворачивая пращницу в нужную сторону. Однако пять предыдущих раз собранная машина от десятка выстрелов приходила в полную негодность: ломались толстые брусья станины, отлетала часть коромысла, выскакивали скрепы на стыках, переворачивалась сама пращница. Но сегодня Ратай применил новшества: вместо обычных гвоздей использовал винтовые гвозди, которые ему изготовил один из ромейских умельцев, наложил железные накладки на самые «хрупкие» места, а станину завалил мешками с землёй. И теперь после двадцатого выстрела пращница лишь слегка поскрипывала, да пришлось несколько вылезших винтов подкрутить.
— А? Как?! — победно глянул главный оружейник на князя, сияя белёсыми глазами.
— Когда умён, тогда умён, — похвалил Дарник и вручил Ратаю сорок дирхемов, десять из которых тот должен был раздать помощникам, десять оставить себе, а двадцать тайком вернуть назад. Чего не сделаешь, чтобы возбудить в дарпольцах тягу к богатству!
Глядя на Ратая, Дарник вспоминал самого себя четырнадцатилетнего, когда они с Клычем, побратимом из соседнего селища, придумывали локтевой щит с шипами, пращу-ложку, боевой цеп, лепестковое копьё и даже соорудили боевую колесницу на двухаршинных колёсах, слишком поздно сообразив, что по их лесам на колесницах много не наездишь.
В городе князя поджидал вернувшийся из Хемода Сигиберд:
— Милиду там принимают как настоящую царицу. С Альдарика вообще глаз не сводят, особенно им нравится, что твой сын носит готское имя.
— А ночуют они где? — Дарника больше интересовали жилищные подробности.
— Всех женщин разобрали по самым богатым семьям. Милида прошедшую ночь ночевала у старосты гильдии стеклодувов, эту ночь будет ночевать у старосты ювелиров.
Самым приятным для Дарника было то, что восторги Сигиберда слышали окружающие князя ратники и воеводы.
Вечером на Ближнем Круге, куда кроме Корнея и Гладилы входили Ратай и Сигиберд, решали, как быть с пропавшими наконечниками стрел и коровами.
— Пока наконечники не найдут, стрел на охоту не выдавать, — распорядился Дарник.
Советники недоумённо переглянулись между собой: а чем же охотиться? Большая загонная охота намечалась уже через два дня.
— Готовьте камнемёты, пращи и самострелы. Железа на наконечники нет и взять неоткуда. Кто захочет, может сдать свои доспехи на переплавку в наконечники.
Корней с Ратаем прыснули от смеха. Рыбья Кровь оставался невозмутимым.
— А с коровами что? — спросил Гладила.
— Объявить, что убийство коровы отныне будет приравнено к убийству человека.
После камнемётов для охоты это было уже не так вызывающе.
При возвращении в хоромы князь обнаружил, что, несмотря на соструганную с лестницы обгорелость, наверху нестерпимо воняет не только гарью, но и мочой, от выплеснутого им поганого ведра. Лучшим выходом было отправиться ночевать в Корзину, но если взять туда Евлу, то обидится стратигесса Лидия — Дарник знал, что обе наложницы ревниво ведут подсчёт его посещениям.
Абсолютно все в Дарполе, включая умницу Корнея, были уверены, что их князь с Лидией стали полюбовниками ещё во время Дикейского сидения, когда ночевали в одной горнице в захваченном словенами дворце дикейского стратига шесть лет назад. Иначе с какой стати она прибыла из Константинополя в хазарский Ирбень прямо перед переправой дарникского войска через Итиль. Вот так вошла в княжеский шатёр якобы в гости и уже из него не выходила до самой Яик-реки. Лишь прибытие в Дарполь Милиды вынудило горделивую патрицианку переместиться в отдельное жильё. Внешне всё подавалось как желание стратигессы продолжить «Жизнеописание словенского князя», написанное в Дикее отцом Паисием и имевшее большой успех в Константинополе и Херсонесе. А что там ещё в её душе на самом деле, кто это может знать? Ведь даже когда у них дело дошло до постели, она вела себя так, словно это её совсем не касается, мол, делай со мной что хочешь, я тут ни при чём. Поначалу такое её безучастие порядком озадачивало Дарника, но скоро он стал находить в этом даже какую-то милую женскую причуду: пылкости ему хватает с Евлой и Милидой, пусть будет и одна непылкость.
