Не успел, однако, Рыбья Кровь вернуться к своим княжеским делам, как в столице случилось новое происшествие. На этот раз бунт подняли женщины. Подавляющее их большинство составляли рабыни или девицы из весёлых домов Хазарии. Чтобы они не ушли назад с хазарским и ромейским полками, князь обязался всем им каждый месяц выплачивать по одному дирхему только за то, что они остались с войском на зимовку. Однако некоторым из них жизнь верной жены или наложницы вскоре показалась слишком пресной. И как только нашёлся хороший вожак в юбке в лице бой-бабы Вереи из Ирбеня, как в Дарполе образовалось сразу три Весёлых юрты, где помимо телесных услад рекой лилось ячменное вино, пели озорные песни и даже плясали. Верея завела себе шестерых сторожей, но их охрана оказалась не слишком надёжной против бывалых бойников, и тогда она обратилась к Дарнику за покровительством над Весёлыми юртами, мол, спокойствие в городе — твоя, князь, прямая забота, и заодно пообещала выплачивать в городскую (то есть в княжескую) казну по 5 дирхемов в месяц с каждой своей юрты. Рассмеявшись от такого предложения, князь легкомысленно принял его, не очень задумываясь о последствиях.
Сначала всё шло хорошо, в городе даже прекратились насилия над женщинами, когда по ночам их похищали рядом с собственным жильём и, накинув на голову мешок, быстро, по-заячьи удовлетворяли свои жеребячьи потребности.
Но затем красотки Весёлых юрт стали разгуливать по городу в дорогих монистах и шелках, и благочинные жёны с полужёнами, как в Дарполе называли наложниц, не выдержали. Явились к князю с требованием запретить срамным девкам шастать по городу и зазывать к себе их мужей и чтобы князь не платил им свой заветный дирхем.
— Вот только мне больше делать нечего, как разбирать ваши бабьи свары! — сердито отмахнулся от них Дарник. — Хотите — сами открывайте свои Весёлые юрты, изголодавшихся ратников на всех вас хватит.
Не удовлетворившись таким ответом, благочинные принялись обрабатывать своих мужей и полумужей. И те вскоре в самом деле «обнаружили», что князь, берущий мзду с Весёлых юрт, — позор и бесчестье! Пошли толки о народном вече, мол, князь для походов, а в городских делах решение надо принимать общим обсуждением и согласием. Казнь невиновного побратима, глупость с камнемётной охотой, объявление смертной казни за убийство коровы и умаление княжеского ранга позорным сводничеством — об этом отныне всё резче и громче говорили в каждом дарпольском жилище.
— Вече так вече, — смиренно согласился на Воеводском Круге Рыбья Кровь. — Только я на этом вече должен выступить первым.
Воеводы-ветераны лишь тревожно переглянулись от такой княжьей покладистости: знали, что ничто другое не может разозлить Дарника больше, чем узаконенный народный ор. Их опасения полностью оправдались.
Едва на Торговой площади сколотили помост с железным билом, тут же состоялся и главный сход дарпольского населения. Возле помоста теснились словене, союзники занимали места поодаль, запасшись лучшими толмачами, чтобы ничего из речи князя не пропустить и дабы не мешать словенскому большинству.
Проводить Дарника от хором до лобного места явились лишь Корней и Ратай, остальные словенские воеводы для своей безопасности предпочли занять места вблизи союзных сотен, у кого с кем из союзников были более дружеские отношения.
— На моих дозорных, ромеев и луров ты полностью можешь положиться, — нашёптывал дорогой князю воевода-помощник.
Дарник будто и не слышал. Плотная толпа на Торговой площади молча смотрела на приближение их конной троицы. Остановившись у края площади, князь несколько мгновений обводил взглядом настороженные и отнюдь не дружеские лица, потом слез с коня и, жестом приказав Корнею с Ратаем не следовать за собой, двинулся к помосту. Толпа расступалась, пропуская его, и тут же следом смыкалась.
Поднявшись на помост, Дарник снял с себя корону и трижды подкинул её в воздух. Два раза поймал нормально, а на третий раз намеренно сделал неловкое движение и подхватил корону уже у самого настила. По толпе прошелестел лёгкий смешок — всем понравилось это символичное освобождение князя от своего единоначалия.
