Ирамия тихо посапывала в постели, когда Гвен вошла. Её сердце неистово билось. Она попыталась подобрать нужные слова, но её мысли смешались. Гвен сделала несколько последних шагов к постели:
– Ирамия, ты спишь?
Девушка открыла уставшие глаза и вымученно улыбнулась. Бледный цвет её лица слился с белой подушкой.
– Как ты милая?
– Спасибо за беспокойство. Уже лучше, – хрипло ответила Ирамия.
Гвен теребила пальцами подол своего кружевного платья, каштановые локоны спадали на её пышную грудь:
– Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время для таких разговоров, но, Ирамия, кто отец ребёнка?
Девушка удивлённо посмотрела на Гвен и прохрипела:
– Руми, – её пересохшее горло заболело.
– Ирамия, девочка не похожа ни на кого из вас.
– В чём вы обвиняете меня?
– Я нахожу некоторое сходство ребёнка, – сделала паузу Гвен, – с Гаем.
"Жалкое подобие человека, – мысленно рычала Ирамия. – Как ты смеешь говорить такое своей будущей королеве".
"Пожри их пламенем огня", – прохрипел грубый жуткий голос, вырывая Ирамию из сна. Всеобъемлющая тишина ночи нарушалась агуканьем ребёнка.
"Как же эти стриги быстро растут", – нервно подумала она, встав с постели, и подошла к кроватке.
Жёлтые глаза Барсулы искрились, тёплый свет разлился на её щеках и запутался в пушке бровей. Она смотрела куда-то сквозь неё, словно говорила с кем-то.
Ирамия прикоснулась к груди, сердце билось спокойно:
– Ничего. Ничего не чувствую. Ты просто личинка.
"Пожри их пламенем огня!" – настойчиво прохрипел голос.
Ирамия, вздрогнув, посмотрела на свою ладонь и напряглась. Фиолетовые молнии разрезали воздух, чёрное пламя повисло над рукой, источая тепло.
Внезапно дверь комнаты открылась:
– У вас всё хорошо, миледи? – спросила служанка и, увидев чёрно-фиолетовый огонь, раскрыла в изумлении рот.
– Всё прекрасно, – ответила она, и сбила служанку с ног.
– Что вы делаете?
Чёрные вены сетью оплели лицо Ирамии, склера потемнела, радужка заискрилась фиолетовым. Она зажала ладонью рот служанки, и подобрала с пола ожившую мышь. Девушка пыталась вырваться, но Ирамия запустила руку под её кружевные юбки. Служанка мычала, по её щекам текли слёзы, широко раскрытые глаза с ужасом метались, когда мышь продирала себе путь в её лоно. Сотни жужжащих болью игл разрывали плоть несчастной изнутри.
Ирамия почувствовала промежностью как что-то толкается в животе жертвы; мышь прогрызала путь наружу. Девушка дёрнулась в последний раз и затихла.
Злобный, истеричный смех вырвался из пересохшего горла Ирамии.
Ноги Барти тонули в снегу. Гади прыгал за ним из сугроба в сугроб, оставляя за собой два следа. Большой след головы, маленький – тела.
"Что-то я уже устал", – подумал пёс, рухнув в очередной сугроб.
Барти подошёл к дереву, сняв перчатку, и прикоснулся к его замёрзшему стволу:
– Как же я люблю зиму, Гади. Обычно химс не бывает таким холодным, – говорил он, глубоко вдыхая свежий воздух. Длинная каштановая коса лежала на его плаще, выпав из под соболиного ворота. – А вот и первая шкурка.
Барти подошёл к другому дереву, похрустев снегом, который забивался под мех его сапог. Он взялся за дуги капкана, приколоченного к толстой ветви, пытаясь развести их:
– Эх, придётся тащить домой вместе с капканом, – вздохнул он, рассматривая шкуру куницы.
Пёс замер, прислушиваясь. Его белый мех слился с сугробами, лишь восемь глаз, словно капли крови на снегу, выдавали его. Совсем близко хрустнул снег. Барти и Гади обернулись на звук. Рысь готовилась к прыжку. Барти выхватил из-за спины стрелу и вскинул лук. Стрела угодила в глаз животному, но оно даже не дёрнулось.
Крупная кошка неслась на юношу. Гади зарычал, раскрывая жуткую пасть, и сбил рысь, ударившись о её бок. Он вонзил в её шкуру зубы и когти передник лап. По его морде заструилась чёрная кровь, шипя и разъедая его плоть. Пёс отскочил от неё, скуля от боли. Он упал в сугроб, катаясь по снегу. Сердце Барти кольнула боль. Он отправил в кошку ещё одну стрелу, но она не остановилась. Через несколько прыжков рысь сомкнула челюсть на его руке:
– Аааааа!
Монстр перестал кататься по снегу, готовый вырваться из тела собаки, но в его кровавых глазах заплясали огоньки алого пламени. Морда кошки загорелась. Она разжала челюсти, выпуская руку Барти и, сделав несколько шагов, рухнула в сугроб, сгорая в фиолетово-алом пламени.
Барти кинулся к собаке, не обращая внимания на боль в руке. Он обхватил его морду ладонями, судорожно ощупывая её:
– Как такое возможно?! – опешил он.
"Регенерация, – мысленно хмыкнул пёс. – Но это было чертовски больно".
Влажные пары выдыхаемого воздуха оседали на ресницах Руми. Он с грустью смотрел на скованный льдом корабль, стоя у причала. Мощные лапы чудовища, вонзавшиеся в борт судна, покрылись инеем.
– Партурик будет в этом плену до самой весны. Ты уверен, что не хочешь перезимовать дома? – спросил Жарос и откусил кусочек ароматного вяленого мяса.
– Уверен, – сурово ответил Руми.
– Ты слишком жесток к себе.
Руми склонил голову:
– Я подвёл отца.
– Значит служба в моём флоте – твоё наказание? – огорчился Жарос.
