— Дом деревенский переоборудовали. На озере, недалеко от Новокрасноглазово… Хотите, съездим туда, если отец машину даст?
Сказав это, Зубов смутился.
Ни разу в жизни прямой напор на особу женского пола не приносил ему успеха. Отвечали ему обычно или грубо или так жеманно, что всякая охота продолжать атаку проходила.
— С удовольствием. А о машине не беспокойтесь, я на колесах. У меня «москвич». Вот, возьмите записочку, тут мой телефон, позвоните вечером.
Затем твердо посмотрела Зубову в глаза и сказала особенным тоном: Вы хороший!
Допила компот, подняла поднос, поправила сумочку на плече и удалилась. Зубову стало не по себе. Он почувствовал, что втюрился. И испугался.
Страх опустился в живот и поднялся оттуда тошнотой. Зубов побежал в институтский туалет и, едва успев закрыться в грязной кабинке с расписанными шариковой ручкой стенами, выблевал весь свой обед в унитаз. И соус и салат и зразу.
Когда блевал, читал надпись прямо над толчком: Ищу пизду поуже и хуй потолще! Исполнение тайных желаний! Приходите к Вовику в общагу. Комната номер 359. Ебись конем, пионерия.
Страх?
Да, страх. Тут придется, хотя это и неприятно, раскрыть один секрет. Несмотря на свои зрелые годы, Зубов был… Как бы получше выразиться? С женщиной он еще ни разу не спал.
Онанировал, да. Упорно. Порнографию любил, даже ездил специально в Крым, чтобы в поезде у Ростова купить у глухонемых продавцов единственные доступные простому советскому человеку эротические фотки — черно-белые игральные карты с дамочками, переснятые «зенитами» и «сменами» из датских журнальчиков. А с живыми женщинами все как-то срывалось, не получалось. Зубов боялся того, что не получится, и его осмеют, изругают, будут поучать.
Последнюю попытку заполучить в постель женщину он сделал три года назад. Подкатился к Семушкиной, полноватой сотруднице его лаборатории, разведенке. И цветы дарил целый месяц и родителей уговорил уехать на дачу. Купил вина. И затушил утку. С черносливом.
Семушкина поела утки, после двух бокалов красного разрумянилась. Болтала, не переставая. Пересказала все факультетские сплетни. Зубов узнал о том, что Пятаков давно живет с Пятницкой. А Пятницкая три года спала с профессором Огорченным. Что Огорченный — тайный враг их шефа и известный стукач. Что шеф, называющий себя крымчаком, на самом деле еврей, что премии, присылаемые на весь коллектив, он выписывает самому себе и своей кон-кубннке Гнедой, что эта Гнедая, старший научный сотрудник их лаборатории, в прошлом носила фамилию Курчавая — дочь высланных из западной Украины националистов, хохлушка и жадина, сына запустила, а старую мать сдала в дом для престарелых. Что мать ее лежит на кровати голая и голодная, что ни дочь ни внуки к ней не ходят…
Зубов попытался сделать шаг к сближению. Взял Семушкину за плечи, заглянул ей в глаза и сказал: Лидия, я давно мечтаю о вас. пойдемте в соседнюю комнату. Там постель.
— Постель? — проговорила Семушкина. — Сережа, мы же оба члены партии, а не животные!
Отложила недоеденную уткину ногу, вытерла пухлые розовые губки салфеткой, решительно встала и ушла в прихожую. У Зубова оцепенели конечности. Он слышал, как хлопнула входная дверь.
— Почему, почему? — спрашивал он сам себя, покачиваясь на своем пьедестале.
Вечером Зубов позвонил.
— Алло, Марина? Это я.
Лямина решила его поддразнить, чтобы ненароком с крючка не сошел.
— Это вы, Винтергартен? Я очень рада вас слышать.
Винтергартен был институтский бабник, три раза разведенный доцент с кафедры сопромата. Сорокапятилетний высокий красавец. Умница и не лысый. Зубов вздохнул.
— Это Зубов.
— Ах, простите, Сережа, перепутала.
— Ну что, поедем в субботу?
— Мы можем и завтра, прямо после работы, в пять. Хотите?
— Я думал, сначала надо убраться… Протопить. Там с лета никого не было. Пылища наверно и холодрыга.
— Давайте завтра вместе и уберемся и протопим. Буду вас в пять пятнадцать у колоннады ждать, главное, дорогу не забудьте и ключи от дачи.
— Марина, а вы хорошая?
— Я самая лучшая.
Вела машину Лямина. Зубов сидел рядом и не знал, что сказать. Ёрзал. Вздыхал.
— Я слышала у вас с Семушкиной что-то было! Ну и что, как она в постели?
Зубов замялся. Знает или не знает? Кокетничает или заманивает в ловушку? Брякнешь что, не подумавши, поймает и осмеёт. Задумаешься, подумает — тупица! О господи!
Выложил все. Про утку. Про постель.
Марина рассмеялась. Мягко, чтобы невзначай не обидеть.
— Я не знала, что Семушкина такая дура. Приперлась, утку жрала, сплетничала, а потом про партийный билет вспомнила. А партия тут совсем не при чем. Тут область интимная…
— Она на наших отдельскпх партсобраниях самая активная. Я думал, она не только на собраниях, но и в…
— В постели такая? Хорошо вы об этой гусыне думаете…
— Простите, не хочу, чтобы вы решили, что я — пошляк.
— Вы не пошляк, Сережа, я вас понимаю. Вы мужчина одинокий, захотели любви, нежности, устроили все как могли, а вас не поняли и обидели.
— Вы слишком ко мне снисходительны, Марина. Ведь я ее не любил. Только близости хотел. А вас люблю… Простите…
