Олег и Юля приехали домой около одиннадцати. Разгрузили подарки, отволокли их в квартиру. Разбирать не стали, бросили в прихожей. Полумертвая от усталости Юля сбросила платье, освободилась от фаты, приняла душ, поцеловала мужа в щеку, легла в постель и заснула.
Олег долго сидел на кухне. Потом встал, подошел к окну, отдернул повешенную два дня назад занавеску и тяжело посмотрел поверх домов на темно-фиолетовое небо.
Вот небо. Для меня оно вроде фиолетовое, а для собаки серое.
Для меня верх, а для лунатика низ.
Или цвет, например, выдумка, утопия, также как и звук и вся остальная мура. Цвет не существует без человеческого глаза и мозгов. А звук — без уха.
Бык не видит красного.
Абсолют?
Сами придумали.
Главная скрипка не Страдивари, а человеческое тело.
Добро и зло — самообман. Временное соглашение. Удобства. Программа.
А космос плюет и на добро и на зло.
А мы все мечтаем…
Не расплескаться бы, не засохнуть.
Дома, вот, твердые, а мы из воды. Течем как реки.
Любим формы, потому что сами бесформенные.
Балдеем от металлов.
А еще больше любим слова. Просторы метафизические. Семантические поля.
Тысячи цветов. Подсолнечник-прогресс, розочка-цивилизация.
Ах ты, Вася-василек!
Для нас хорошо, а для других — погибель.
Крокодилу наши сапоги не по ноге.
А эстетика и этика вазелином пахнут.
Никогда других не поймем. С их колокольни все иначе.
Гадал вот, мечтал, а Юлька взяла и заснула.
То, что хорошо для нее, плохо для меня. И наоборот.
Как это прикажете понимать?
Олег отошел от окна, сел в коридоре на табуретку, начал лениво перебирать подарки.
Кинопроектор защелкал и остановился.
Порвалась лента.
По экрану расползлось зловещее лиловое пятно.
Олег взял в руки небольшой декоративный топорик Новгородский сувенир, с изображением монумента Тысячелетне России и золотой узорчатой гравировкой по краям лезвия. Подарок дяди-динамита. Глупее и бессмысленнее, кажется. никто ничего не подарил. Если бы не четыре зелененькие пятидесятирублевки, прикрепленные клейкой лентой к топорищу, можно было бы даже обидеться. Олег отодрал деньги, положил их на обувной шкафчик.
Или подарок не так уж и глуп?
И фильм получит наконец, драматическое завершение?
Может быть, излишне кровавое, но это дело вкуса.
Олег изобразил перед зеркалом команча меланхолического — подпер топориком падающую голову. Потом выпучил глаза, топорик схватил зубами, а руками растянул уши.
Превратился в апача придурковатого.
Затем изобразил последнего могиканина. Опечалился.
Потом сделался патриотом великой России — возвысил прыщавое чело, напряг мускулы, нацелил топорик на упрямые лбы подползающих со всех сторон врагов.
Глубоко вздохнул и преобразился в Чингачгука.
Раскрыл рот, спустил трусы на колени, зажал топор бедрами и выставил лезвием вперед, как вставший член.
Гуськом вошел в спальню и застыл рядом с кроватью.
Юлечка зажгла лампу, посмотрела на мужа и завизжала.
Хорошо в Москве в июне. Особенно, когда тебе пятнадцать лет и ты на лавочке сидишь, пирожное ешь и с дружком болтаешь. Вкусные пирожные продавали в начале семидесятых в кулинарии ресторана «Кристалл» на Ленинском проспекте. Это там, где потом была «Гавана». А сейчас казино, сауна и бордель «Гладиатор», в котором можно, согласно рекламе, «окунуться в атмосферу эротических игр средневековья».
Да, вкусные и недорогие были пирожные. Я взял эклер и миндальное, все вместе — двадцать шесть копеек. А Витька Рубин купил два куска пражского торта.
Витька маленький и толстый, любит шоколад. А я предпочитаю эклер. Тесто у эклера нежное, крем сладкий и жирный. Съешь один — и растечется слюна по рту. Еще хочется. А ты вместо второго эклера мягкий миндальный кружочек откусишь и не жуешь… Пусть тает.
Восемь классов отучились. Кайф! Выхлопными газами приятно пахнет. Что-то в них есть наркотическое. Зелень в июньском огне горит и не сгорает. Ленинский слепит отражениями. Не проспект, а путь в светлое будущее, как на плакате написано. Асфальт от жары как лава течет, и воздух над ним плавится, фата-морганы представляются. Море видно. Кораблики плавают.
Впереди каникулы. Большой кусок синей теплой пустоты. Расслабиться можно, пожить. Помечтать о любви. А может быть и не только помечтать, но и за мякоть потрогать. Или даже пальчиком туда… Вот, наверно, сладко, слаще эклера, слаще сочного томного дурака — пражского торта. Тридцать три веселых капитана девочку поймали у фонтана… Быстро трусики стянули… Началась веселая игра.
Так сидели мы на залитом солнечным светом Ленинском, блаженствовали, пирожные доедали. В неведеньи, как в приятном сне. Витькины губы измазаны шоколадным кремом. Длинные бело-розовые пальчики с маленькими ногтями работают как щупальца. Аккуратно, легко. А я свои обрубки стараюсь не показывать. Стесняюсь.
Спросил: Ты куда летом собрался?
— На дачу, а потом в Судак. А ты?
— В Ферсановку. Надоело… Но разве олдам объяснишь что-нибудь? Слушай, Витьк, а там девушки есть, в Судаке?
— Аск! Там Генуэзская крепость, пещеры, монастырь, и красавицы на пляже валяются, ножки раздвигают, так, что волосики видно.
