Трехглазого потом допросили. Он утверждал, что последнюю неделю просидел в избе, не выходил. Пил якобы и радио слушал. Когда его спросили, что он может сказать о смерти Саши, он ответил голосом актрисы Светличной: Не виноватая я! Он сам пришел…
Говорить с Трехглазым было бесполезно. Так никто и не разобрался, кто и зачем убил Сашу. Милиционер написал в графе «причина смерти» — «несчастный случай». Тело передали приехавшей из Москвы Вале. Милиция укатила. А по весне в соседнем лесу нашли обезображенный труп старого бомжа. Бомжа похоронили, дела заводить не стали. Убплп и ладно. Кому он нужен?
Поехал я к Григорию Егоровичу.
Жил он в Опалихе. В старом деревенском доме. С женой Лизочкой, с двумя ее дочками от первого брака и с их собственным двухлетним сыном Ромочкой.
Григорий Егорович купил осенью пчел. А сейчас был март. Пчелы еще спали. Но вот-вот должны были проснуться. Чтобы совершить первый, гигиенический полет. Поэтому Григорий Егорович пригласил отца Ливерия освятить пчел. А меня позвал, чтобы я с батюшкой познакомился и, может быть, получил бы от него заказ на икону. Я как из института уволился, начал иконы писать и оклады к ним чеканить. Первый раз в жизни начал что-то путное делать, говорила верующая подруга жены Соломинка. Соломинка эта была мне по-женски симпатична, поэтому я слегка перед ней заискивал.
С Григорием Егоровичем меня познакомила та же Соломинка в подмосковном Боголюбском храме. Он мне очень понравился. Не храм, а Григории Егорович. Маленький московский интеллигент. Курчавый. Старый. Сын академика. Но не сноб, не карьерист, а нечто противоположное, отказавшийся от карьеры, удивительно скромный человек. Не холодный, не пассивный, а активный, горячий.
Человек милый, растрёпанный и с закидонами.
Закидон первый — женился на женщине, на тридцать лет его моложе. На Лизочке!
Закидон второй — бросил московскую квартиру, институт и переехал жить под Москву, в деревенский дом.
Закидон іретіїіі — стал православным.
Закидон четвертый — купил козу и пчел и рассчитывал, что они его — прокормят и пропоят.
Я люблю таких людей. Окружающему нас большому безумию они противопоставляют свое, маленькое. И не распускают нюни.
Приехал я в Опалнху. На электричке. В будний день. Было прохладно, но не холодно. Солнышко светило. Народу на перроне было мало. А как отошел от станции и попал в лабиринт деревенских улиц — и вообще никого. Все на работе. Социализм, всеобщая занятость. Спросить некого, где же тут треклятая улица Лесная. Рядом улицы: Колхозная, Заводская, Павки Корчагина, Цветочная, Зеленая. Зеленая есть, а Лесной, как назло, нет. Говорил мне Григорий Егорович по телефону — иди точно по схеме, сам никогда не найдешь! А я, дурак, не послушал. Потерял бумажку. Плутал, плутал, ходил, ходил. Наконец, вижу — тащится мне навстречу какой-то дядечка. Я к дядечке подошел и сказал:
— Извините, где тут Лесная улица?
Деревенские люди пугливы, как лани. Дядечка от меня отпрянул и с почтительного расстояния промямлил:
— Не знаю я ничего, иду вот в магазин, иди и ты своей дорогой!
— Вот в этом и вопрос, где моя дорога? Где тут Лесная?
— Да, у нас тут есть лес. А осенью в нем грибов много.
— До осени ждать долго! Мне бы сейчас Лесную найти.
— А вам кого там надо, на Лесной?
— Там живут мои друзья — Лизочка и Григорий Егорович, который пчел купил.
— Это тот, кто у Семеныча пчел купил?
— Не знаю, у Семеныча или у кого еще, но купил.
— Тот не на Лесной, а на Академика Павлова живет!
— Нет, на Лесной. Григорий Егорович. У него коза Матрена.
— У Егорыча коза? Нету у Егорыча козы. У него куры. А козы нет.
Тут я понял, что разговор наш уносится в беспредельную даль. Сказал:
— Спасибо, спасибо, я сам найду! И пошел дальше.
Когда отошел метров тридцать, услышал:
— Второй поворот налево, потом направо, там недалеко. Крикнул сердобольному дядечке:
— Спасибо!
И дальше потащился.
От моего крика залаяли все собаки в округе.
Указание оказалось точным, через десять минут я стучал в старую замызганную дверь Лизочкиного дома. Мне открыла одна из ее дочек. Открыла, посмотрела на меня кокетливо, засмеялась и убежала.
В сенях я услышал рев. Ревел очевидно Ромочка. Прошел в комнату. Увидел такую картину: слева вдоль стены, на которой висела репродукция картины «Охотники на привале», стояла гигантская двух- или трехспальная незасте-ленная кровать. На кровати прыгали, радостно ухая, довольно увесистые Лизочкины дочки — Лина и Илона. Там же пребывала и Лизочка, в розовой ночной рубашке. К кровати вплотную примыкал огромный дубовый стол. На столе стояла неубранная после завтрака посуда. За столом сидел хозяин с сыном на руках. Григорий Егорович приветливо улыбался. Ромочка ревел.
Я сказал:
— Здравствуйте, добрые люди!
И поставил на стол подарки — бисквитный торт и четвертинку.
— Проходи, садись, мы рады тебя видеть!
— А я рад видеть всех вас в хорошем настроении!
— Лизочка, вставай, встречай гостя, корми всех нас и пои! — сказав это, Григорий Егорович передал Ромочку жене, которая унесла его в другую комнату, и стал сам убирать со стола.
