Дрогнули люди — врассыпную по лесу, по колена в снег; падали, поднимались, снова падали за валежник цепляясь; тянули за собой девиц, женщин…
Нагнали с нагайками посвистом и завопил, завизжал лес сонный.
На ходу из седла выбрасывались, за юбки хватали, за косы и тут же на снег валили пьяные и пьянели от визгу бабьего.
Гнали рабочих по лесу, до крови рассекая спины, головы — следы кровяные на снегу белом сгустками, гнали по снегу и возвращались к женщинам, к девушкам — дотемна, до вечерней трапезы.
Вернулись к братии промочить глотки…
Из-за сосен к невестам подошли, к женам, понесли на руках по двое, по трое к платформе. Только лес охал протяжным стоном…
Гудел, завывая по лесу, паровоз — крестилась братия в страхе, потому по всему лесу отзывался вой волчиный — разбередил голодное нутро звериное, потянулись гуськом к обители алый снег вылизывать.
А Савва игумен епископу послание писал слезное о праведном иноке Гервасии, спасшем обитель тихую, в иеромонахи рукоположить молил смиренно.
Попили кваску воины, похмелились — и по двое через Полпинку через лес потянулись к городу с песнею.
Десять конных остались с людьми на монастырской гостинице охранять братию…
Николка опять стал выползать из келии, по монастырю ходил смиренно и хозяйственно поглядывал на братию.
Сколько прошло — в город вызвали к епископу.
Рукоположил епископ инока в иерейский сан, — серебряным крестом поблескивал.
Вернулся в монастырь — к Савве прямо.
Облобызали плечо друг другу, в пояс поклонились истово…
— Сподобил тебя господь сан принять ангельский, разум тебе послал всевышний, направил на путь праведный. Келию себе выбери…
— Авва, учитель… чем прогневал тебя, почто гонишь от себя инока, дозволь у тебя быть в келии.
Оставил Савва Гервасия в покоях игуменских и стал Николка помогать игумену советом мудрым. Привык Савва, шагу ступить без него не хотел, — как скажет Николка, по его исполнено.
Во все книги заглянул — доходы подсчитал братии и опять в душе загорелась жадность.
Мох по весне в лесу вздыбился, туман повалил с болот и мужик вылез полпинский промышлять монастырским лесом — что ни ночь — звенят пилы, топоры ухают — трещит сосна, валится.
Прибежал монах с мельницы, другой с хутора монастырского — к игумену.
— Отче Савва, красоту пустыни губят мужики полпинские — лес валят, — ходили мы — топорами грозят, лютые.
— Подле самого озера — не в обхват выбирают, — что делать? Научи — тебя наставил господь в премудрости.
Замигал Савва глазками — без Николки не знает решить что. Призвал его, совета просить стал.
— Собери, отче, старцев… соборне решить надобно… Братия хозяин лесу — господь укажет.
Старцы собрались — кто что…
— Послушников послать караулить…
— С топорами они… братии в писании недозволено оружие в руки брать… не попустит владычица кровь пролить иноку…
А Николка опять подле двери стоит, опустил глаза смиренно, изредка только на старцев поглядывает с усмешечкой и усмешечка-то не видна, чуть губы подергиваются.
Судили-рядили — и старцы к Николке — совет спрашивать.
Со смирением поклонился братии…
— По моему разумению послать за небольшую мзду кавказских людей, что при гостинице живут, охраняют братию. На хутор трех, да на мельницу столько же — ни один не покажется, не то что с Полпинки, и с Мышинки-то дальше деревни своей не выйдет — на три версты объезжать обитель станут.
Выручил и тут Гервасий братию.
Так и решили — на хутор послать и на мельницу.
Старцы от игумена расходились — вспоминали совет Гервасия.
— Истинно говорит Савва — наставил на путь истины господь Гервасия… мудрый инок…
Белки по лесу разыгрались в соснах, и великий пост нипочем — гоняются с веерами пушистыми за самками, и купчихи уж говеть приехали, а в обители печаль — занемог Савва, игумен праведный, — неотлучно при нем Гервасий, только ночью отдохнуть ляжет, посадит вместо себя белобрысого послушника бессловесного, спать не велит тому — слушал бы дыхание старца игумена.
Сидел, сидел белобрысый и задремал ночью, очнулся, открыл глаза, — спит будто Савва, а дыхание не слышно… обомлел, испугался, скорей к Гервасию.
Схоронили Савву праведного — зашумела, зашептала по келиям братия — кого выбирать в игумены; все грехи соседей своих припоминали иноки — было, не было — говорят было — недостоин быть избранным, и указать не на кого — все грехом стяжания обуреваемы.
Памвла только ехидничает:
— Николку выберите, Гервасия… обитель спас, совет подал мудрый — кому же другому?
И опять вспомнили старцы, иеромонахи, мантийные про инока мудрого, про Николку. Из своих выбирать — каждому хочется в покоях пожить игуменских, повластвовать, — соревнуют один перед другим, а Николка будто и свой и чужой — потому молод.
Целые дни не находил себе Николка места, думал, что коли теперь не выберут — на всю жизнь в монастыре простым монахом коротать век, а выберут — жизнь новая, не в миру, так в монастыре будет первым, про старость скопит медными.
Отслужили молебен троеручице, соборне к гробнице схимонаха — основателя пустыни благословиться сходили и пошли выборные в трапезную.
