— Придешь наниматься к нему — говори, что в миру соблюсти лик ангельский послушания монастырского больший подвиг, чем в пустыню от людей скрыться. Угодишь ему — говори так-то. Это его слова. Он говорит, что в миру соблюсти себя от соблазна во сто крат тяжелей, чем в монастыре-то. Ты вот устой перед соблазнами, творя молитву иноческую — и слава, и честь тебе. Говори, Афонечка, что потрудиться хочешь. Угодишь ему — сидельцем в трактир поставит, доверенным человеком будешь, и никаким наветам не будет верить, а тогда мы вольные будем. Николаю устрою я, с ним и приезжай вместе.
Как зачумленная поехала Марья Карповна к Гракиной.
Стали приятели в путь готовиться.
Николка с утра до вечера ектеньи зудил: и про себя, и вслух, и нараспев по-дьяконски, измусолил требник весь — готовился.
По всей обители разнеслось:
— Николка в дьякона готовится, на купеческой, на миллионщице женится — плохо не думай.
За трапезу не ходил — смеялась братия, завидовала и смеялась злобно. Пожитки свои собирал, пересматривал, — про долги зимние вспомнил — ходил собирать ложки монашеские. Встретит кого, подойдет и до келии покоя не даст.
— Брать-то вы все мастера, а как отдавать — дудки?!
— Ты же богатей, скоро на перинах валяться будешь, в довольстве жить, — прости ты мне ложки эти, всего я пять штук не отдал тебе.
— А мне-то задаром достались они, деньги-то эти? Ты б сам зарабатывать попробовал их, а то на хлебах монастырских на гульбу только чужие тратить умеете!
— Так и ты ж хлеб монастырский жрал.
— Что я вам дался, что я монах, что ли? — я из духовного звания, а вы сиволапые водохлебы тут, привыкли зажиливать, так и думаете, что и я вам дался такой же!
Женихом его братия звала, дьяконом, — запираться в каморке стал, по целым дням никуда не ходил — выводил только баритоном густым ектении разные, дотемна нараспев выкрикивал. Мимо окон проходили насмешники, Николаю покрикивали:
— Жених, не сорвись смотри…
— Лопнешь!..
— Отец диакон, с натуга воздух испортишь…
Вспомнил, что Васенька должен ложек пять штук, — в окно смотрел, караулил его, упустить боялся блаженного. Увидел его перед вечером раз, навстречу пошел, из келии выйти решился.
Васенька увидал Николая, головой затряс, руками замотал, побежал от него.
— Васенька, подожди!
— Сатана в тебя вонзился, — убегу от тебя, зловоние бесовское от тебя во образе смрада адова на меня нисходит, — камо убежу от тебя, камо пойду от лица сатанинского?
— Ложки отдай, слышишь ты, сволочь вонючая, пять штук отдай!..
— У леса убегу дремучие, — беса вижу в тебе — прилепился он в образе жены-грешницы, — камнями побей ее очи змеиные, вырви уд твой, яко жало змеиное, и спасен будешь.
Кричал Васенька по монастырю сумеречному.
Монахи из келий на крылечки выбежали поглядеть — отчего кричит блаженный Вася, Николку увидели — загалдели сразу:
— Отец дьякон, ошибся малость…
— Это Васенька, — невеста уехала!
Побежали через двор монастырский, — мимо пекарни неслись, Васенька шмыгнул в дверь открытую и запел оттуда:
— Се жених грядет во полунощи, — се жених грядет во полунощи, аки гад бесноватый.
Кулаки сжал Николка, а Васенька дверь прихлопнул, одну щелочку оставил и закричал напослед:
— Бес обуял тя, изгони его, изгони, Николаша, — обретешь рай небесный благодатью божьей…
Не решился в пекарню пойти Николка, кулаков побоялся крепких.
— Ложки отдай, паскуда!
И ушел опять в келию, и опять заперся, а спать ложился — попробовал, одет ли крючок на двери, на окнах задвижки закрыты ли, — боялся, что ночью ограбить придут, в последние дни и придут окаянные.
И в непогодь раннюю в августе, через двор конный крадучись, с котомкою ушел из монастыря Николка с приятелем в губернский к Феничке.
Письмо за два дня до ухода получил от Галкиной, и в письме написано: «Отец Николай, приезжайте, теперь можно — дядя согласен; не один, — с приятелем приезжайте, с отцом Афанасием, — скажите ему — и ему можно».
И написано было Николаю, чтоб не было подозрения в будущем на нее с Афонькою.
Подле станции под щитами товарного дожидали, когда на запасной поставят пропускать курьерский.
За двугривенный на площадке всю ночь тряслись, мокли до самого города.
Дождалась Гракина братца своего старшего Кирилла Кирилловича и тоже не решалась ему рассказать про напасть-беду, ждала минуты удобной, чтоб под дух попасть.
На Феничку тот глядел, глядел да и приметил неладное с ней.
— Что у тебя, Феня, неразделенная любовь или больна чем?
За обедом спросил. Алексей Кириллович усмехнулся, на сестру глянул и в полушепот, чтоб слышно было:
— Не могла в монастыре грехов отмолить…
Чуть не заплакала, скраснела девушка.
Антонина Кирилловна:
— Мне с тобой, Кирилл, поговорить нужно.
— Ну, так и есть — влюбилась племяннушка. Значит, на свадьбе гулять?!
Раскурил трубку с табачком душистым, перетерев его меж ладонями, и позвал в кабинет сестрицу.
Антонина Кирилловна, как вошла, — на что камень? — а прямо в слезы и не в бабьи, со всхлипами, а по-мужски заплакала — слеза за слезой из-под век покрасневших падала.
— Садись, говори, Тоня.
