— Ничего не оставил, ничевошеньки, с собою унес все, велел сказать, коли отец Николай вернется, скажите, мол, он знает, куда пошел, и за комнату заплатил дочиста. А про вас говорил, что вы прямо к нему пойдете, такой у вас уговор был. Извольте сами, батюшка, посмотреть в комнате — ничего нет, все с собою взял отец Афанасий.
Огорошило Николая, забежал в комнатушку, под столом, под постелями поглядел, одеяла подымал — тряслись руки, не верил, не хотел верить, что последнее достояние утащил Афонька, оползал углы все, закоулки — нет котомки.
Мужиков-трепальщиков, — глядит, — смех разбирает.
— Чего уж там, отец, — пойдем, видно.
— Пропало твое дело, совсем пропало, — приятель-то у тебя хороший, видно.
— Одно слово, что один, что другой, — пара!..
— Пустите меня, сбегаю, отыщу его, знаю, где он — пошел к Галкиной.
— К кому?..
— К купчихе, к Галкиной.
— Так вы, тово, по купцам промышляете?.. Занятие!..
— Ей богу вернусь, — пустите, в один миг сбегаю.
— Ну, нет, отец, нам тоже ответ держать — не велено.
— Боже ты мой, а я-то глядела что, и не знала, кабы знала, ни за что не пустила бы, городового б крикнула, а не выпустила б. Он-то, как добрый, — приятелю, говорит, передайте, хозяюшка, к знакомым я — отец Николай хорошо знает куда идти.
— Пустите меня, сотенную вам отдам, только б найти его.
— У тебя что ж там такое?
— Ложки… вещицы разные.
— И сотни не жалко… ишь, ты ведь как, — должно, вещицы?!. А все-таки не могим пустить — не велено, у нас анжинер беда, — человек сурьезный, — нам тоже хлеб есть.
— Сто рублей дам, понимаете — сто!
И скомканную бумажку из кармана достал, тому, что со двора собирался гнать, совал в руку. Хозяйка рукам всплескивала, охала:
— Пустите его, сто рублей вам дает — не валяются на земле, я б взяла… годились бы, уж вот как годились бы денежки эти, вам и греха-то не будет…
— Собирайся, отец, а то уведем силою, — не велено. Видал барина?.. То-то.
А другой за руку без разговоров взял:
— Ну-ка, пойдем, что ли!
И повели из комнаты.
Кричать Николай хотел…
— Посмей только! А то и проучим тебя, у нас недолго ето.
— Тоже купцы?! Сволочи!.. И девка-то ихняя…
— Ты не тронь ее!.. Ишь, соколик какой?!. Иди, куда говорят…
Поджав губы, хозяюшка, как горох сыпала, — раскудахталась.
И повели, повели его с зуботычиной, в потылицу подталкивая.
Присмирел Николай, видел, — не в шутки трепачи, говорят,
надежные. На станции в сутолоке не спускали глаз с него, на платформу вывели, — один с Николаем, другой за билетами, на дорогу калачей купил.
В вагон посадили — беспомощно ногти обкусывал, в уголок отвертывался — намокали глаза, краснея…
А Феничка целый день не находила места себе, точно в пустоте из угла в угол по всему дому ходила, как потерянная: сама не знала, что лучше б было — ненавидя жить дьяконицей или о жизни мечтать вольной, питерской, — хорошо жить, когда жизнь не узнала, когда она манит неразгаданным, телом, еще греха не вкусившим, тогда все пути ровные, по какому ни пойди — все прямые: ведут в обитель, преисполненную тайны любви непознанной, а нет тайн — и любви не будет: — пустота, жизнь потерянная, не жизнь, а призраки.
Ложилась — дрожала всем телом, хранившим еще в себе звук голоса Николая: оттого и дрожало оно, — был близким и звучал, во всю проникая, голос его в минуты жуткие, когда и кровь звучит голосом близкого и на всю жизнь, до смерти, хранит его. И сегодня, когда о любви молил, — хотя и знала, что не любит его, а сказал только слово, и проснулась волна ответная. Всем телом, ложась, дрожала.
Легла и заплакала.
Днем смеялась над ним, а ночью плакала и не о счастьи потерянном, не о любви, которой и вовсе-то не было, — была только фантазия, воображение книжное, а об распятой душе и теле, оскопленных прокаленной сталью, потому знала, вся чувствовала — не видать, не узнать счастья, не отдать души чистоте ясной ложа брачного грядущим ей в жизни человеком.
И свечка дотлела и сероватыми окна стали — не спала, от слез в забытьи до утра лежала.
Николай за дверь, Афонька ее на щеколдочку, да еще, постояв минуту, послушал — не идет ли кто, хозяйки нет ли. И прямо за котомку приятеля своего. С утра раннего на нее поглядывал, потому и поглядывал, что Николай ночью два раза вставал, ощупывал ее. Когда спички искал по памяти, на столе шаря, разбудил Афоньку, только тот притворился, что спит, любопытно было, зачем такое приятель котомку смотрит, а тот открыл ее, даже и руку засунул, попробовал — на месте ли все, цело ли, и загремел ложками деревянными, а потом будто зазвенело что-то, — показалось Афоньке, что зазвенело что-то; лежал, думал:
«Ишь ты, ведь сколько набрал ложек, две недели ходил за ними, собирал у братии, и не одни, должно, у него ложечки, еще что-то звенит».
А когда второй раз Николай вставал и опять в котомку лазил и опять разбудил приятеля — Афонька и решил:
«Так и есть, не одни у него ложки. Только что… Поглядеть бы…»
