Теперь, когда дело было сделано, Волков и Брюнхвальд ехали бок о бок и могли поговорить. Кавалер незаметно рассматривал ротмистра при свете дня и делал выводы. Ротмистр Брюнхвальд богат не был. Кираса гнутая и правленая не раз, кольчужка под ней древняя, старого плетения. Шлем и поручи, видавшие виды, вместо латных перчаток дорогих, дешевые рукавицы. Левая щека под щетиной помята, видно и зубам досталось. Но сам Карл Брюнхвальд был крепок и энергичен для своих сорока-сорока пяти лет. В суждениях своих был прост и строг. В общем старый и бедный воин.
— Вы все деньги отдадите курфюрсту? — спросил кавалер. — Себе ничего не оставите?
— То деньги не мои, — отвечал ротмистр. — Быстрее бы от них избавиться. — Он покосился на собеседника. — А вы, что, не отдали бы деньги?
— Отдал бы, но я посчитал бы свои затраты и вычел бы их из этих денег.
— Затрат у меня нет, мне жалованье выплачено вперед до Рождества, мне еще цитадель два месяца охранять нужно.
Волков подумал, что солдаты этого честного и бедного офицера наверняка набрали себе меди в мешки, но говорить об этом не стал.
— Господин кавалер, — заговорил Брюнхвальд, чуть смущаясь, — дозволите ли спросить?
— Слушаю вас, — отвечал Волков, начиная догадываться, о чем пойдет разговор.
— А кем вам доводится одна из дам, что были сегодня там, на переговорах?
Кавалер усмехнулся, его догадка оказалась верной. Брюнхвальд заметил усмешку, насупился:
— Не подумайте чего плохого, я просто поинтересовался.
— Вы не первый и не последний, кто ей интересуется, — все еще улыбался кавалер, — и ничего плохого в этом нет. Она красавица.
— Редкая красавица, — согласился ротмистр.
— Да, из-за нее фон Пиллен нас и пустил в город.
— Что?! — Брюнхвальд вытаращил на Волкова глаза. Старый вояка не все понимал. — Так кем же она вам доводится?
— Не знаю, кем. Подруга, наверное, я подобрал ее в одной замызганной харчевне, она была гулящей девицей, вот теперь со мной ездит, хотя я велел ей ждать меня в гостинице в Ланне.
— Ах, она из гулящих, — понял Брюнхвальд, в его тоне послышалось разочарование, — она у вас вроде маркитантки?
— О чем вы, ротмистр? Маркитантки деньги зарабатывают, а эта только тратить умеет. Но полезна она бывает.
Брюнхвальд замолчал, не стал уточнять, в чем полезность этой прекрасной женщины, а Волков поглядывал на него и с усмешкой думал, что к этому разговору они еще вернутся.
Ханс-Йоахим Зеппельт, колдун и любитель мертвецов, был существом на редкость мерзким и вонючим, но даже ему какая-то добрая душа дала дерюгу в которую он кутался, пытаясь спрятаться от северного ветра. Он сидел на соломе, привязанный к колесу телеги за шею и дрожал. А отец Семион и брат Ипполит стояли рядом с ним, что-то ему говорили. А он смотрел на них красными глазами и, казалось, не понимал, что ему говорят. Только повторял и повторял:
— Не приму я причастия, нет, не приму я причастия.
Волков позвал к себе попов и спросил:
— Ну, обвинение, готово? Нужно писать решение трибунала.
— Так-то дело минутное, — как-то вяло отвечал отец Семион, — хоть сейчас все напишем да подписи поставим. Бумаги готовы.
— Ну, так давайте заканчивать дело. Да убираться отсюда.
Брат Ипполит молча поглядел на отца Семиона, сам говорить не решался, а тот вздохнул и произнес:
— Дело придется заканчивать уже не здесь, придется его с собой брать.
— Куда? — зло спросил Волков. — Куда его с собой брать?
Отец Семион на этот раз промолчал.
— Ну, туда, куда мы пойдем из города, а там передадим его в руки истинного трибунала, — пролепетал брат Ипполит.
— Чтобы нас отсюда выпустили люди курфюрста, я отдал им пушку стоимостью в тысячу талеров. И они потребовали, чтобы среди нас не было ни одного хворого. По-другому нас не выпустят. Он похож на здорового? — с раздражением говорил кавалер.
— Ну, может мы, вывезем его тайно? — предложил отец Семион.
— Ты ополоумел, поп? — заорал Волков. — Я дал слово. Тебе, может, и непонятно сие, но я, рыцарь, дал слово другому рыцарю.
Оба монаха молчали, а кавалер все еще с раздражением продолжал:
— Я не пойму, в чем дело, почему мы не можем его осудить прямо сейчас? Отвечайте.
— По закону церкви, не можем мы отпустить еретика не раскаявшимся и не принявшим причастия, — тоном умиротворения говорил отец Семион, — а если он в ереси или колдовстве своем упорен, то дается ему на раздумье сорок дней, а потом принуждают его. Молитвами и железом.
Волков поднял руку и указал на восток:
— На той стороне большой отряд еретиков. Человек сто пятьдесят, и баржу готовят, повезут в город пушки, иди, поп, и договорись с ними, попроси, чтобы не били нас сорок дней, пока это дьявол не раскается.
Их разговор стал привлекать внимание солдат, они останавливались и слушали, стали понимать, о чем идет речь.
— И жечь его нельзя и брать с собой нельзя, отпустить этого душегуба что ли? — спросил сержант Карл, выражая общее солдатское недоумение.
