Народа на площади все прибывало, и все смотрели на кавалера и судачили о том, откуда он взялся да кто он такой. Волков терпеливо ждал.
И наконец из дверей церкви – откуда он там взялся? – появился сам архиепископ. Был одет в простую полотняную рубаху до пола, без шапки и с посохом в руке, с серебряным Символом веры на серебряной цепи. Архиепископ спустился к телеге, на которой стояла рака, воздел руки к небу, бросил посох и тяжело повалился на колени перед мощами. Туфли с его ног слетели, а он так и стоял, босой и простоволосый, молился. Брат Семион сделал Волкову знак и сам стал на колени. Волков спрыгнул с коня и последовал его примеру. Все вокруг становились на колени: и жители города, и Брюнхвальд, и Сыч, и Ёган. Все собравшиеся на площади молились. Кто как умел, так и читал молитвы, и кавалер читал, благодарил Господа за этот день, говорил, что не было у него дня лучше этого, что день этот лучше, чем тот, когда его посвятили в рыцари.
А архиепископ встал и босой подошел к раке, поцеловал ее, громко благодаря Бога, обошел с другой стороны и снова поцеловал. Люди встали, потянулись к телеге, но солдаты Брюнхвальда и подоспевшая городская стража оттесняли их обратно.
– Позже, дети мои, позже, вы все коснетесь благовенных мощей, мы поставим раку в соборе, любой сможет почувствовать благость ее, – громко говорил архиепископ, – а сейчас мы поблагодарим нашего славного рыцаря, доброго воина, господина Иеронима Фолькофа.
«Он знает мое имя», – удивленно думал кавалер, архиепископ же приблизился к нему, поднял с колен, ладонями склонил его голову, поцеловал в лоб и тихо сказал:
– Большое дело вы сделали, сын мой. Большое. – И заговорил уже громко, на всю площадь: – Думаю славному рыцарю этому даровать титул «Защитник веры». Как вы считаете, дети мои, достоин он?
– Достоин, господин, достоин! Даруйте ему титул, государь, даруйте! – кричали люди. – Конечно, достоин!
– Ну что ж, отныне вы, Иероним Фолькоф, можете именовать себя Защитником веры и писать сей титул на гербе своем, на щите своем, на штандарте своем.
Волков почувствовал, как ему сдавило горло и грудь, и дышать стало тяжко, и воздуха не хватало. Он стал моргать и щуриться. Пока слеза не слетела с ресницы.
– Поглядите, дети мои, не видал я такого, он плачет! – продолжал архиепископ, призывая толпу в свидетели. – У этого храброго воина добрая душа и мягкое сердце. Да, у него мягкое сердце, дети мои.
Женщины вытирали глаза, глядя на это, да и мужчины многие смахивали слезы. Ёган тоже смахивал слезы, чуть не роняя штандарт кавалера. Сыч шмыгал носом и был необычайно серьезен.
– Вы молодец, сын мой, молодец, – говорил архиепископ и, как отец сыну, взъерошил кавалеру волосы.
Потом он крепко его обнял, а Волков стоял и думал о том, как бы не поцарапать грудь Его Святейшеству клепками бригантины.
Волков и Брюнхвальд ехали за пустой телегой, кавалер молчал. Он думал, что не зря встретил в Рютте юного коннетабля, не зря. Не зря согласился помочь барону Рютте, не зря поехал к епископу, не зря взялся за, казалось бы, простое дело и довел его до конца. Оно того стоило. Курфюрст, архиепископ, господин большой земли при всех трепал его по волосам и называл храбрецом, спасшим реликвию от поругания. Волков в который раз благодарил Бога и, увидев отца Семиона, что шел чуть сзади, спросил:
– Монах, а чем славен святой Леопольд? Я раньше и не слыхал про него.
– А бог его знает, – как-то беззаботно отозвался отец Семион.
– Что? – искренне удивился кавалер. – Ты не знаешь?
– И близко не знаю, – все так же легкомысленно проговорил монах, – в поминальном месяцеслове больше восьми сотен разных святых, разве всех упомнишь?
– Но архиепископ говорил, что он великомученик!
– Думаю, что Его Высокопреосвященство и сам не знает, кто этот Леопольд, а если и знает, то узнал совсем недавно.
– А что ж он так радовался мощам, называл их святыней? – не верил кавалер.
– Господин, пастве нужна святость, люди любят святыни, и забота отцов святых – давать то, что прихожанам требуется. Вот архиепископ и дает, мы уехали, а в храм выстроилась очередь, чтобы лобызать раку, и люди будут там стоять, пока каждый второй в городе не прикоснется к ней. А потом разнесется молва, она уже полетела, и сюда поедут мужики из ближайших деревень, а они разнесут молву дальше, и сюда поедут мужики из дальних деревень, и другие мужики, и другие, и не только мужики. Так что мощи, которые мы привезли, очень ценные. Да и могут ли быть другие в такой-то прекрасной раке.
Волкову слова попа страшно не понравились, подумалось даже, что неплохо бы еще раз врезать ему плетью, но не стал, спросил только:
– А куда ты идешь?
– С вами, господин, приход мне уже вряд ли дадут, приор на меня, наверное, зол за то, что я не погубил вас, а проповедовать на базаре за подаяния не хочу. Вот и подумал, что вам я буду полезен.
– Платить я тебе не собираюсь, – холодно сказал кавалер.
– Ну так за хлеб буду служить вам, – спокойно отвечал монах, – наше дело монашеское.
Это говорил человек в бархатной одежде, сжимавший в руке четки из драгоценного красного коралла.
