– Так коли дадите кров мне и двум моим дочерям, так полтора талера попрошу, а коли без крова, так два.
– Дам кров и талер, – сказал Волков, – и разрешу печь булки.
– Я согласна, – кивнула Марта обрадованно.
– И когда придешь?
– Так сейчас приду, скарб соберу, его у меня немного, и дочерей возьму и приду.
– Жду, хочу узнать, как готовишь.
Ёган дров не жалел, кидал их много, пришлось сказать ему, чтобы экономил. Но дом стал теплым. Кухарка Марта привела своих дочерей, обосновалась в одной из комнаток, что были на первом этаже. Агнес спустилась к ним, она была старше девочек, да еще и грамотна, ей пришлось по вкусу, что Марта и ее дочери зовут ее госпожой и восхищаются тем, что она села с монахом читать Святую книгу. И читала ее на языке пращуров громко и четко, как поп, и тут же толковала текст, переводя его. Брат Ипполит и брат Семион сидели за столом напротив нее, только кивали, соглашались, и немудрено, все ею восхищались, она и вправду была умна на редкость.
К ним спустилась и сама госпожа Брунхильда. Господин пришел с улицы и ждать ночи не стал, взял ее у себя в покоях, не сняв с нее платья, и теперь валялся на перинах, а она спустилась узнать насчет ужина, так он был голоден. А заодно и поглядеть на новую кухарку. Увидев Хильду, монахи встали, поклонились, а кухарка и ее дочери приседали, тоже кланялись. Считали ее за жену господина.
– Господин ужинать желают, когда готово будет? – высокомерно спросила красавица.
– Скоро уже, госпожа, – отвечала Марта. – Заяц почти готов.
– Заяц? – Брунхильда поморщилась. – Не люблю зайчатину. А еще что у тебя есть?
– Еще нога козленка, с вином и анисом. Капуста с уксусом, вареные яйца.
– И козлятину я не люблю, – привередничала красавица.
Ёган уже был готов сказать пару не очень вежливых слов, да она глянула на него так зло, что он не решился. Только усмехнулся и головой тряхнул.
– А что ж мне вам приготовить? – растерялась кухарка.
– Тихо! – вдруг сказал Сыч.
Все замерли.
– Чего ты? – раздраженно спросила Брунхильда.
– Кажись, ворота кто-то ломает, – отвечал Сыч. – Слышите?
Да, кто-то стучал в ворота.
– Ну так возьмите огонь и идите с Ёганом узнайте, кто пришел на ночь глядя, – распорядилась красавица.
– Ну, а то мы в темень без огня пошли бы, – ерничал Ёган, – спасибо, что сказала. У самих-то у нас ума-то нет, так и поперлись бы без огня.
– Пошевеливайся, дурень, – продолжала играть роль хозяйки Хильда.
– Дурень, – передразнил ее Ёган, но огонь взял, и пошли они с Сычом на улицу.
Вернулись с немолодым господином, тот был богато одет и вежлив, всем кланялся, улыбался, пока Ёган бегал наверх за кавалером.
Волков спустился к гостю, поздоровался, и гость сразу ему не понравился:
– Вы Моисеева племени?
– Да, я из жидов, как любят говорить люди вашей веры, – сказал немолодой господин, – зовут меня Наум Коэн.
Все с интересом слушали, даже дети кухарки, все хотели знать, зачем безбожник пришел к рыцарю Божьему.
А Волков подумал, что этот господин явился сделать ему предложение по поводу завтрашней торговли, возможно, он собирался что-то предложить, и он спросил:
– И что вам от меня нужно, Наум Коэн?
– Хотел поговорить по поводу дома.
– Дома, какого дома, – не понял кавалер, – этого дома?
– Нет, не этого, – медленно говорил немолодой господин. – По поводу дома, что сгорел в Ференбурге.
Теперь этот господин нравился кавалеру еще меньше. В комнате повисла тишина, да такая, что сказал кавалер негромко: «Оставьте нас». И все услышали. Стали вставать из-за стола, выходить прочь.
Ёган сдуру пошел наверх, а не со всеми в людскую. Там догнала его Брунхильда и, как кошка, вцепилась ему в лицо ногтями, драла и не выпускала, шипела при этом:
– Не смей боле мне перечить при слугах и насмехаться надо мной не смей, слышишь, ты, холоп!
– Осатанела, что ли? – Ёган оторвал ее пальцы от своего лица. – Рехнулась?
– Не смей, я сказала! – продолжала беситься Брунхильда и стала бить Ёгана, да все по морде, по морде. А рука у нее была не легкая. И приговаривала: – Холоп, быдло, смерд!
А он только закрывался и отбрехивался:
– Да отойди ты, припадочная.
Наконец красавица устала, она была удовлетворена, хоть и руки заболели, и пошла в свои покои.
А Ёган остался у лестницы, вытирал кровь с расцарапанного лица и ругался тихо:
– Вот шалава беззубая. Дура шепелявая.
К нему подошла Агнес, она видела все, девочка достала тряпицу из рукава, стала вытирать кровь с лица слуги и заговаривать боль, тихонько говоря непонятные слова. А Ёган говорил:
– Это вон она какая, а ведь только дает господину, а что будет, когда женой его станет?
– Дурень ты, Ёган, – улыбалась Агнес, – никогда она женой его не станет, какая ж она ему жена? Девка она трактирная, а он рыцарь, рыцари на таких не женятся.
А внизу господин Наум Коэн говорил Волкову, без приглашения усаживаясь на лавку у стола:
– Дозвольте мне сесть, стоять я не молод уже.
– Садитесь, – дал согласие кавалер, но сам садиться не стал – стоял, руки на груди сложив, и смотрел на Коэна исподлобья.
– Я знаю, – начал гость, – что дом у синагоги спалили вы.
